Пока путники получали багаж, нужный им автобус успел уйти. В единственной приличной гостинице висела вывеска «мест нет». Пришлось опять идти на постоялый двор. На сей раз гости поселились на втором этаже, внизу же размещалась харчевня, куда редко заглядывали лучи солнца — такая узкая была улица. В харчевне на столах стояли плошки и тарелки с кусками плохо прожаренного остывшего мяса и с белыми пампушками, усеянными черными точками, — такими могли бы быть, скажем, пятнышки на девичьей репутации. Правда, при попытке ближайшего рассмотрения пятнышки эти тут же растворялись в воздухе, ибо это были всего-навсего мухи. Москиты, мухи, клопы — наиболее холодоустойчивые обитатели постоялых дворов; стояла осень, но не было никаких признаков их скорого исчезновения.
Наверх вела бамбуковая лестница — нечего было и думать тащить по ней сундук господина Ли. Хозяин бил себя в грудь и клялся, что с сундуком и внизу ничего не случится. Понимая ситуацию, Ли для самоуспокоения пробормотал:
— Что ж, ни в Цзиньхуа, ни в поезде с вещами ничего не случилось, авось и на этот раз обойдется.
Синьмэй в сопровождении прислуги поднялся посмотреть комнаты. Пол под их ногами противно скрипел, сквозь щели сыпался мусор. Увидев, что Сунь обтирает лицо платком, хозяин успокоил барышню:
— Это пустяки. Главное, чтобы пол как следует скрипел, а то гости ночью воров не услышат. Из-за скрипучих полов жулики нас стороной обходят. Крыса прошмыгнет — и ту слышно!
Слуга позвал гостей наверх, и Ли Мэйтин скрепя сердце поручил сундук заботам хозяина. Из всех комнат свободны были лишь три одноместных, поэтому слуга обещал дополнительно поставить два плетеных лежака. Чжао сказал Фану:
— Наша комната самая удобная — в ней светлее и кровать с пологом от москитов, но я не хочу пользоваться здешним бельем, надо будет что-то придумать.
— А не уступить ли лучшую комнату нашей барышне?
Вместо ответа Чжао указал на плохо побеленную стену. Сверху вниз вкривь и вкось шла надпись, сделанная бледной тушью: «В память о ночи, проведенной здесь в нежной любви с Ван Мэйюй». Далее следовала подпись — «Сюй Далу из Цзинани, проездом через Интань» — и дата, свидетельствовавшая о том, что надпись была сделана только вчера. Рядом красовалось написанное тем же почерком стихотворение: «Нет, не только вино опьяняет людей — люди сами себя пьянят. И не женская прелесть губит людей — люди сами губят себя. Этой ночью с тобою мы встретились здесь — так за нас решила судьба, а назавтра мы оба отправимся в путь: ты на запад, я на восток». И коротенькая приписка: «Удалился наш господин!» Можно было представить себе рыжего Сюй Далу с плетью в руке, произносящего эту фразу с завыванием, на манер актеров пекинского театра.
При более внимательном рассмотрении проступали карандашные надписи, сделанные явно до того, как алкоголь и секс оказали свое воздействие на господина Сюя. Одна из них гласила: «Одинокий князь, опьянен вином, ночевал в Интаньском дворце. Как прекрасна, как женственна Ван Мэйюй, сколько ласки в ее лице!» Другая была более прозаического содержания: «Внимание! Ван Мэйюй заразна! А ведь ныне, когда весь наш народ ведет войну сопротивления, долг каждого патриота — бороться с заразными болезнями. К тому же она бесчувственна, признает только деньги. Проезжий». Рядом было написано опять-таки рукой Сюй Далу: «Клевета на безупречную репутацию карается по закону». Фан усмехнулся:
— А этот Сюй, видать, человек благородный и чувствительный!
— Теперь ты видишь, что ни Сунь, ни тем более Ли помещать здесь невозможно?
Из комнаты Ли и Гу послышался шум — Гу Эрцянь спорил с прислугой. Оказалось, что ему не хватило лежака, и слуга вышел из затруднения, положив плетенную из бамбука дверь на две скамейки. Гу при виде Фана и Чжао еще больше распалился:
— Вы взгляните, как он надо мной издевается! Да на таком ложе только покойников выносить!
— Господа, войдите в наше положение — больше ничего нет. Вы же люди просвещенные, в европейских костюмах!
— А если я в китайской одежде, значит, я не просвещенный? — заорал Гу Эрцянь, ударяя себя в грудь, прикрытую засаленной курткой из синего полотна. — Почему для других есть лежаки, а для меня нет? Я что, не такие же деньги плачу? Я, конечно, человек не суеверный, но, знаете, пользоваться вещами, предназначенными для покойников, — плохая примета.
Ли, который после истории с медикаментами утратил расположение к своему попутчику, холодно посоветовал: