— Мне тоже последнее время грустно. Вчера ночью спросил вдруг самого себя: вспоминает ли обо мне Су Вэньвань хоть изредка?
Фан подумал о Тан Сяофу, и сердце его затрепетало, как язычок пламени:
— Мы каждый день думаем так или иначе обо многих людях — о родных и друзьях, о врагах и тех, кто нам безразличен. Но чтобы постоянно вспоминать одного человека, вызывать в своем воображении его образ, желать увидеть его — такое бывает нечасто. Мы слишком заняты, нас все время что-то отвлекает. Если сложить все время, проведенное в мыслях даже о близком человеке, вряд ли наберется больше часа за всю жизнь…
— Надеюсь, мне ты посвятил хотя бы несколько секунд? Сказать по правде, я часто думал о тебе с самой нашей первой встречи, жаль только, не носил с собой секундомера.
— Между прочим, несостоявшиеся любовники чаще думают друг о друге. Может быть, ты во сне почувствовал, что приснился Су!
— Откуда у нее время видеть сны, да еще о таких бесприютных бродягах, как мы! К тому же видеть меня во сне значило бы изменять Цао Юаньлану.
Заметив, что приятель относится к разговору слишком серьезно, Фан решил разрядить обстановку:
— А ты настоящий диктатор! Своей будущей жене даже сны видеть не позволишь, чего доброго, еще наймешь детективов следить за ее подсознанием.
Три дня спустя путешественники втиснулись в как всегда переполненный автобус, идущий в Наньчэн. Ничего, утешали они друг друга, ехать не так уж долго, можно и постоять. Одно из сидений занимал парень в коротких штанах с лоснящимся лицом; он так прочно сидел, расставив ноги, что казался неотъемлемой деталью автобуса. Перед ним стоял большой мешок — по-видимому, с рисом. Синьмэй спросил Сунь, не хочет ли она присесть на мешок — на нем даже мягче, чем на сиденье. Та и сама подумывала об этом, но стоило ей попросить разрешения у хозяина, как тот, рассердившись, замахал руками:
— Нельзя, там рис, который едят, понимаешь?
Синьмэй также сердито уставился на него:
— А что случится, если на него сядет такая маленькая женщина?
— Сам не понимаешь? А еще мужик называется! Это же рис, его в рот кладут.
Сунь топнула ногой и заявила, что не хочет сидеть на мешке, но ее спутник не унимался, а парень все твердил, что «это рис, его в рот кладут». Чжао и Гу потребовали, чтобы в таком случае он уступил свое место. Видя, что он в меньшинстве, парень согласился, чтобы на мешок сел кто-нибудь из мужчин, но ни в коем случае не Сунь. Мужчины ее усаживали, девушка обиженно отказывалась. Наконец владелец мешка, которого назвали уже и нахалом и суеверным невеждой, не выдержал, смерил злым взглядом Сунь, вытащил из-под себя и постелил на мешок куртку. Очевидно, ей предназначалась роль изолирующей прокладки. Уставшая от тряски Сунь уступила уговорам спутников и села.
Наискосок от нее оказалась молоденькая белолицая женщина в трауре, но с ярко накрашенными губами. Черты лица ее были настолько невыразительны, что их, как говорится, можно было стереть одним прикосновением влажного горячего полотенца. Сначала женщина молча наблюдала за происходящим, потом заговорила с Сунь на сучжоуском диалекте, кокетливо улыбаясь и выказывая неровные зубы. Она осведомилась, не из Шанхая ли Сунь, и обозвала местных жителей грубиянами, с которыми невозможно разговаривать по-хорошему. Ее муж, служивший в провинциальном правительстве Чжэцзяна, недавно заболел и умер, и теперь она направлялась в Гуйлинь к деверю. Она позавидовала Сунь, которую сопровождают четверо мужчин, пожаловалась, что едет в одиночестве, если не считать слуги, и выразила желание вместе добираться до Хэнъяна — все легче будет.
Автобус остановился, водитель и большинство пассажиров пошли завтракать. Женщина осталась, достала корзинку и уговорила Сунь отведать ее печенья из рисовой муки. Чтобы не вводить вдову в расход, Чжао и Фан отправились погулять. Гу Эрцянь вытащил из кармана недокуренную сигарету. Ли наклонился к женщине и тихо сказал:
— Будьте осторожней, не говорите во всеуслышанье, что едете одна. Вокруг толчется разный народ, мало ли кому какие мысли могут в голову прийти.
Вдова бросила на Ли Мэйтина быстрый взгляд:
— Вы, я вижу, человек заботливый. Афу, уступи господину место!
Рядом с вдовой, касаясь ее плечом, сидел молодой человек, припудренный, с напомаженной головой, похожей на лакированный орех, в синей куртке, с несколько суетливыми манерами, по виду вовсе не напоминающий слугу. Бесцеремонное поползновение на его покой было ему не по вкусу, однако сиденье пришлось уступить. Сунь эта сцена не понравилась, и она тоже вышла из автобуса. Когда все вернулись, Ли уже жевал печенье, а вдова и Афу дымили сигаретами. Хунцзянь сказал Синьмэю по-английски: