Все устремились к ней — так встречают возлюбленную после долгой разлуки, так собака бросается к хозяину. Приятель этот бесцеремонно уселся и начал задавать вопросы. Все наперебой отвечали, но он оборвал: «Пусть лучше говорит кто-нибудь один». Он потребовал диплом Сунь и стал сличать фото с оригиналом; девушке показалось, что оригинал его больше интересует, и она засмущалась. Затем он стал допрашивать Синьмэя, укоряя его за то, что он не побеспокоился об удостоверениях личности. Лишь после того, как деятельница выступила в защиту путников, он смягчился и сказал, что он ни в чем их не подозревает и даже готов с ними подружиться. Но он не знает, будет ли иметь силу поручительство департамента путей сообщения. Пусть они сначала разузнают в банке. Пришлось задержаться еще на день, еще раз тащиться в банк. За это время чувство голода превратилось у них в некое независимое, живущее отдельно от организма, но неразлучное с ним существо. Только через два дня, когда их ботинки сами уже находили дорогу от гостиницы до банка, они получили перевод. Кроме того, клерк передал им только что пришедшую от Гао Сунняня телеграмму. Тот сообщал, что можно без опасений продолжать путь — бои под Чанша на деятельности университета никак не отразились.
В тот вечер под предлогом необходимости отблагодарить деятельницу из «Женской ассоциации» и ее приятеля они устроили пиршество в ресторане. После трех рюмок Гу не закрывал рта, его золотой зуб сверкал, а физиономия освещала все вокруг, как прожектор.
— Когда наш господин Ли готовился к отъезду, — ораторствовал Гу, — он попросил составить для него гороскоп. Там говорилось, что в пути ему встретится благородный человек, вмешательство которого обратит все беды господина во благо. И мы действительно встретили вас, наших благодетелей. Пусть же придут к вам богатство и знатность, пусть им не будет предела! Господин Чжао, господин Ли, давайте все поднимем бокалы за наших гостей! И вы, мисс Сунь, и вы выпейте с нами, ну хоть глоток…
Сунь подумала было, что «благородный человек» — это о ней, и уже начала краснеть, но тут она поняла свою ошибку, и румянец исчез без следа, словно пар от дыхания на стекле в теплый день. Гости наших путников, будучи гражданами демократической страны, конечно, знали, что эпитет «благородный» на самом деле должен относиться к народу. Тем не менее от этих отдающих феодальным духом пожеланий их лица расцвели.
— Наша Сунь тоже благородный человек! — поднял рюмку Чжао Синьмэй. — Без нее… — Не дожидаясь провозглашения тоста, Ли Мэйтин полез к девушке чокаться.
— А мне стыдно! — воскликнул Хунцзянь. — Я ничего не сделал для общества, даром ем рис.
— Вот старина Фан — действительно благородного сословия: сидит себе в гостинице, ничем не занимается, а мы носимся по улицам. Хоть мы ничего и не достигли, но набегались порядком, правда, Синьмэй? — подхватил Ли Мэйтин.
Перед сном Синьмэй говорил Хунцзяню:
— Наконец-то можно с легкой душой отдохнуть. А ты обратил внимание, как непривлекательна эта женщина из ассоциации? Других хоть вино красит, а она стала еще неприятнее. Но есть все же человек, которому она нужна!
— Я заметил, что она некрасива. Но коль скоро она наша благодетельница, я не стал пристально разглядывать. По-моему, это было бы жестоко. Пялят глаза на некрасивого человека, если он негодяй. Это ему вроде наказания.
К следующему полудню они добрались до Цзехуалуна — пункта на стыке двух провинций. Цзянсийские автобусы дальше не шли, надо было ждать вечерней машины из Хунани. Но путники, обрадовавшись, что так быстро преодолели последний отрезок пути, решили заночевать в этом маленьком горном поселке. Несколько постоялых дворов окружали прилепившуюся к склону горы автобусную станцию. В одном из них приезжие и остановились. Передняя часть помещения, где располагалась кухня, днем служила харчевней, а ночью хозяйской спальней. В задней половине находились две комнаты для гостей, темные, с большими щелями, холодные зимой и жаркие летом. Судя по запахам, вокруг простирались огороды, и в обязанности постояльцев входило их удобрение. Тут Синьмэй вдруг начал чихать. Фан решил, что приятель подхватил простуду, Ли сказал, что кто-то вспоминает Чжао дома. Оказалось, однако, что повинен в том был острый аромат блюд, приготовлением которых занимался хозяин.
Пообедав, мужчины легли подремать: Сунь, опять жившая вместе с Чжао и Фаном, уселась было в плетеном кресле почитать, но вскоре и ее сморил сон. Проснулась она с головной болью, ее знобило, о еде неприятно было и думать. Девушка предложила пойти прогуляться при луне. Осенью ночь в горах наступает рано. Месяц, как прищуренный близорукий глаз, то прятался в косматых облаках, то выкатывался, гладкий и легкий, и заливал светом поросшие травой склоны, срывая с ночи все украшения и покровы. Тогда становилось заметно, что он перекошен на одну сторону, словно оплеуху получил… Эту ночь путники спали урывками, сон их как будто тоже съежился от холода.