Когда рассвело, Чжао и Фан по заведенному обычаю выскользнули из комнаты, чтобы Сунь могла спокойно одеться. Вернувшись за туалетными принадлежностями, мужчины увидели, что она лежит, завернувшись в одеяло, и стонет. В ответ на участливые расспросы девушка пожаловалась на головокружение и что нет сил ни перевернуться, ни даже раскрыть глаза. Чжао пощупал ее лоб:
— Жара вроде бы нет. Скорее всего, вы переутомлены и немного простужены. Надо как следует отдохнуть. Мы с Фаном будем рядом с вами.
Сунь попыталась подняться, но тут же замотала головой и снова уронила ее на подушку. Переведя дух, она попросила принести плевательницу. Хозяин удивился — разве ей не хватает пола, какая еще нужна плевательница? Наконец внесли старую кадку для мытья ног. Сунь тут же стошнило. Синьмэй предложил ей перебраться на солнышко — на плетеном кресле лежать удобнее. Он постелил на кресло одеяло и хотел помочь девушке добраться, но та пошла сама, закрыв глаза и держась за стенку. Ей положили грелку и дали горячей воды, результатом чего был новый приступ рвоты.
Обеспокоенные, Фан и Чжао пошли к Ли Мэйтину попросить пилюль «жэньдань». Тот валялся на кровати — автобус должен был прийти только в полдень. Просьба приятелей поставила его в трудное положение. Он вез лекарства с надеждой сбыть их по удесятеренной цене в университетской клинике, которая в таком захолустье, конечно, испытывает нужду решительно во всем. А раскроешь большой пакет ради нескольких пилюль — лишишься всякого барыша, брать же с Сунь деньги как-то неловко. Но и отказать он не мог — сочтут скупердяем. Еще в Цзиани он, восполняя недостаток витаминов, стал подкреплять себя японским экстрактом рыбьей печени, разумеется, втайне от попутчиков. Выяснив, на что жалуется Сунь, он решил, что экстракт ей во всяком случае не повредит, и предложил остальным мужчинам идти завтракать, предоставив ему поухаживать за девушкой. Он бросил пилюлю в кипяток, и Сунь, не раскрывая глаз, проглотила снадобье.
Вернувшись после завтрака, Фан сразу же почувствовал в комнате сильный запах рыбы и удивился — вроде бы ему неоткуда было взяться. Он перевел взгляд на Сунь — по ее щекам из-под сомкнутых век текли слезы, уже и подушка намокла. Фан переполошился и смутился, словно чужой секрет подсмотрел. Синьмэй, с которым он поделился увиденным, тоже решил, что эти слезы не предназначаются для глаз посторонних мужчин, и не стал расспрашивать девушку. Оставив ее одну и пытаясь понять причину ее слез, приятели пустили в ход все сведения о женщинах, которыми располагали. Оба пришли к одному заключению: причина чисто психологического свойства — девушка впервые покинула семью, прихворнула в пути, а рядом нет никого из близких. Особенно взволновало их беззвучие ее плача, и они решили быть впредь с ней поласковее. Они осторожно заглянули в комнату: Сунь как будто заснула, от слез на ее посеревшем за время пути лице остались дорожки. Но девичьи слезы — не осенние ливни, оголяющие деревья, а весенний дождичек, увлажняющий почву.
Следующие несколько дней пути, от Цзехуалуна до Шаояна, путники ехали как по атласной дорожке и не уставали повторять вновь открытую истину: «без денег очень плохо». Но от Шаояна до конечного пункта их путешествия можно было добраться только на носилках — дорога шла через горы. Впрочем, это обстоятельство их даже обрадовало: уж очень надоело трястись в автобусах.
Скоро они поняли, что новый способ передвижения еще менее приятен. Во-первых, у них замерзали ноги, приходилось вылезать из паланкинов и бегать, чтобы согреться. Горы сменялись полями-террасами, дорога бежала то вверх, то вниз, не кончаясь ни в пространстве, ни во времени. Опустился туман, пасмурный день постепенно перешел в сумерки, сумерки во тьму, тьма сгустилась в какое-то черное пятно — это была деревня, где им предстояло ночевать.
Расположились в сарае. Носильщики развели костер, чтобы согреться и сварить еду. Лампы в сарае не было, пришлось воткнуть в землю горящую жердь. Языки пламени дрожали, и тени от предметов то и дело меняли свои очертания. Путники улеглись один подле другого на охапках сена. Впрочем, это было только приятно, ибо кровати в одних гостиницах напоминали грудь чахоточного, в других — рельефный макет. Хунцзянь почти ничего не соображал от усталости, но на сердце было неспокойно, и сон долго не приходил — в дремлющем сознании все время оставалась щель во внешний мир, как между плохо пригнанными створками окна.