Девушка рассеянно раскрыла журнал, и в полумраке смутно проступили фигуры. Вот греческие статуи… Одна из них, кажется, указывает на что-то?.. Да нет, у нее ведь руки нету. И все-таки ее согнали с места, на которое указывал мраморный обрубок; каждый должен оставаться в своем городе, ибо, перенесенный оттуда, он будет указывать на пустоту — такова свобода странствий. Вот он, обрубок мраморной руки. В полумраке. Какой вид!., девушка отбросила журнал, поднялась… что делать? Ходить из стороны в сторону, пока не выйдешь замуж?.. И она с любопытством открыла дверь на веранду.
Но едва приоткрыла, огромная ночь вошла вместе с ветром, срывающим все засовы, — а после первого порыва осталось лишь легкое дрожанье в темноте, и огни города почти гасли под дождем.
На углу телега с зажженным фонарем тащилась, подхлестываемая дождем и ветром. Когда колеса пропали вдалеке, ничего уж не стало слышно.
Там был город.
Чудовищные возможности таились в нем. Но он никогда не хотел открыть их!
Только когда-то где-то треснет и разобьется бокал.
Если б девушке хоть оказаться вне его стен. Какой кропотливый, какой терпеливый труд нужен, чтоб окружить его… Потратить жизнь, пытаясь геометрически осадить его — хитростью и расчетом, — чтоб в один прекрасный день, пусть уже дряхлой, найти брешь.
Если б хоть оказаться вне его стен.
Но не было пути к осаде. Лукресия Невес находилась внутри города.
Девушка высунулась из дверей, слушала, смотрела — о, этот ветер с дождем, он отдавался покоем в ее крови, она вдыхала его, клонясь все ниже, надламываясь навстречу огромной темноте за Городскими Воротами: дождит, наверно, вдоль пустынных рельсов.
Угадывались даже омытые огни станции. На Паственном Холме, средь бури, как они там, промокшие лошади?
Молнии открывают просеки, высвечивают на мгновенье шерсть в стекающих струях, опасные в своей кротости зрачки. О, ко-невье племя!..
Но вот уже громы катятся мирно и замыкают холм во тьму… Лицо Лукресии Невес вытягивалось с любопытством за линии ее фигуры, прислушиваясь. Но слышны были лишь улицы, струящиеся вместе с дождем…
Прислонившись к шторе, она прошептала: «О, как хотелось бы мне обладать мощью окна…» — и сквозь эти тихие слова проступали другие, быть может, более древние, уходящие к какому-то забытому обряду.
С непонятно растущей надеждой, пыталась она теперь подогреть свой гнев до своей силы, поспешая рысью меж предметов, осторожно дотрагиваясь до них, вся — внимание, пока не угадает тот, что и есть ключ ко всем вещам; трогая дверь робкой рукой, со спокойной уверенностью, что и дверь не сломает своих пределов, — таково было необыкновенное равновесие, в каком все держалось.
«Хотя бы весть какая», — подумала она уже иными словами, впадая в иной гнев, — и прислушалась с надеждой: но только ночь, окружившая городскую башню с часами вверху, была ей ответом.
Она дремотно замерла, яростно зевая, уже без иллюзий, нюхая крупы кресел, чей запах подымал и рассеивал ветер, — она была уже растрепана, словно делала грубую работу. «Приди ко мне», — начала, покраснев… Новый гром прокатился печально, и девушка вздрогнула от удовольствия. «Приди ко мне», — сказала иными словами. Но и от себя самой не дождалась ответа. Дождь пел в водосточных трубах.
Зевая, она опустилась на колени возле софы, уткнула лицо в подушку: она всегда отдыхала после обеда.
Пахло плесенью от заботливо ухоженной старости дивана.
«Но я ведь терпеливая, — думала она, водя пальцами по прожилкам диванной кожи, — сколько стерпела прогулок и этих шляп с полями…
Весточку бы, — подталкивала она себя бесплодно… Лошади так неподвижны под дождем. Л-а-а», — стонала она в гневе и унижении, сплетая сонными руками прядь волос.
Не знала, откуда начинать, чтоб вновь обрести надежду, комната покрылась какой-то волной, но она все не закрывала глаз, углубившись в подушку, — отделенная от торса голова в Музее: жадно мечтала в темноте, лошади двигались по холму, меняя позиции шахматной игры.
И тут она услыхала шаги по мостовой.
Еще одним усилием внимания заставила себя услышать их вверх по ступеням.
Они приближались. Девушка ждала, приглушив мысли, заострив чувства. Левое плечо рассеянно терлось об ухо, голова на подушке… Наконец шаги остановились у ее двери. Заставив себя услышать, Лукресия Невес выдумала, что слышит, как скрипнула дверь.
Приостановилась — страусовое перо в руке, наполовину исписанный листок на бюро. Еще одно усилие воображенья — и ее рука окунулась в складки пышных юбок. Опустила бледное лицо, теперь в короне кос: терпенье облагородило ее черты. Держа перо в руке, оглянулась наконец. Дверь медленно отворялась, и ветер проникал в комнату, все вокруг колебля. Мужчина появился в просвете, дождь ручьями стекал у него с плаща. Она подумала было, что он уже не заговорит, но гость произнес в промокшую бороду: