— Пристал, Лукресия, уже пристал ко-
В первый раз произносили ее имя, высветив ее судьбу.
Это было имя, чтоб звать издалека, потом поближе, пока не подадут ей, запыхавшись, письмо… Она достала платок из-за обшлага, зажав рот кружевом, чтоб скрыть дрожь:
— С большим грузом?
Мужчина взглянул на нее, словно колеблясь:
— Тот, что всегда. Уголь. Всегда уголь.
Лукресия Невес была непреклонна, как статуя.
— Можете идти, — произнесла она с холодными слезами на глазах. — Можете идти. Не нужен.
Не этого груза ждала она, не этой вести! Мужчина, огромный, загораживал проем двери. Он словно клонился вперед, и девушка предположила, уж не ранен ли. Но мужчина сейчас пристально уставился на безделушки, с презрением и без улыбки рассматривая их яркую фарфоровую белизну.
— Там уголь, — повторил он, иронически приподняв плечи, — там уголь…
— Уходите, — приказала она твердо.
Дверь наконец закрылась. Лукресия Невес положила перо и задумалась…
Моргала глазами, уткнувшись в подушку.
О, она была свободна выдумать весть, какой ожидала, и, однако, постаралась, ценой этой свободы, вновь обрести фатальное равновесие. Ночь грузилась дождем.
Девушка подняла наконец голову с дивана и, вся встрепенувшись, оглянулась. Под водою комната плыла перед глазами, пришедшими из тьмы. Безделушки сияли своим собственным светом, как обитатели глубин. Комната была своя, сказочная, вся обстановка задушена сном… По всему помещению безвинные вещи рассеялись, настороженно, как по тревоге.
И лицо девушки тоже огрубело в своей нежности. Тело едва удерживало тяжелую голову.
Доползла, сонная, до окна и тут уж реально, едва коснулась подоконника, услышала шум крыльев. Совсем рядом, с невидимой веранды, испуганно вспорхнула сквозь дождь голубка и, в длинном полете, исчезла.
Словно ударили ее по лицу крылом, с бьющимся от пробуждения сердцем…
«Даже можно подумать, что голубка вспорхнула из его рук, вообразите!» Обманное виденье взмыло вверх бенгальским огнем, окно распахнулось и захлопнулось снова, ветер пробежал по комнате, все ощетинив — в глубине пробужденного дома другие окна распахнулись ответно, — с сухим стуком билась о раму штора, и все здание было пронзено холодом и высью… Шаткий второй этаж дребезжал мокрыми стеклами и зеркалами, и вокруг цветка большие сонные пчелы разлетались испуганно — тайный трепет цветка вырвался наружу в тысяче жизней —…иль то предместье вторглось в комнату ровным топотом копыт?..
Молния. Помещенье проявилось сквозь темноту, фарфор засверкал — эти вещи, так долго подстрекаемые, бросали свой блеск в глаза: «Нет, так нельзя!» — говорила она, вздрагивая средь стихий, ею самою разбуженных. Но молния пролетела, и в комнате стало темно.
А дождь струился по мостовой, мча сорванные ветви и куски гнилых стволов.
Девушка вглядывалась в затопленные углы комнаты, пыталась уцепиться за первое прочное спасенье: уставилась на расплывчатую замочную скважину, которая, под пристальным взглядом, становилась меньше, еще меньше, пока не обрела свои собственные крохотные размеры.
Обретя ясность в мыслях, она потеряла тем не менее несчетное количество времени — это она-то, что так приблизилась к истине, что на секунду испугалась даже, не попала ли в святые… Она б охотно и сейчас не прервала своего приближенья, но пустота окружала ее, и в пустоте замочная скважина держала ее запертой за замок — она хотела б подняться выше замка, но какое усилие нужно, чтоб подняться, — только птичий крик вещает о том, только кто летает может знать, как тяжело тело на лету…
Комната осветилась неслышной зарницей и замкнулась в темноте и в спокойном своем пульсе; последняя свеча погасла. Мирные громы прокатились за Городскими Воротами. Капли дождя в тишине сбегали вниз по стеклу.
Девушка судорожно зевнула. Она стояла посреди комнаты, горбатая, покорная. Казалось, все вокруг ждет, чтоб она тоже ударила крепко и кратко копытом о землю.
И, сквозь безудержную зевоту, она пыталась выполнить свою скромную миссию — смотреть. «До чего ж невыразительная комната», — подумала она туманно, грызя ноготь большого пальца… А вода все стекала в канавы, заливала, переливалась через край… Животные, рассеявшись по холму, ждали.
Мгновенье, когда она, быть может, выразит себя и поместит себя на той же плоскости, что и город… Мгновенье, когда она себя проявит и примет форму, какая необходима ей как орудие действия… Где оно?