Как вампир, днем город был слеп.
В тот день случилось Лукресии Невес хлопотать в своей кухне что-то около двух.
Ана пошла за покупками, и тишина бдительно разлилась по жилищу. Девушке уже не раз приходилось мыть посуду, пока мать ходила за покупками. Это был день, похожий на другие подобные.
И, быть может, именно поэтому что-то словно разрешилось, и это дневное время освещалось как-то по-особому через оконные шторы. Там, куда свету не удалось проникнуть, была тревожная темнота: дом словно весь колыхался. И шелестел.
То, что произошло в эти часы, пролетело над Лукресией Невес в колебании звука, влившемся в ветер и потому не услышанном.
Так вот она ускользнула от разгадки. Девушке везло: хоть на миг, но она всегда от чего-нибудь ускользала. Правда, из-за отличия этого мига иной человек сразу бы все понял. Но правда также, что силою этого мига иной человек был бы сражен, как молнией: город Сан-Жералдо был полон людей, сраженных чем-то, которые так радостно тряслись в карете «скорой помощи» на пути к Приюту для умалишенных имени Педро II.
Самое главное — не понимать. Даже собственной радости.
Вода текла из крана, и она водила мыльной тряпицей по тарелкам. Через окно виделась желтая стена; желтая — так следовало из простой встречи с этим цветом. Когда терла зубья вилки, Лукресия казалась маленьким колесиком, вертевшимся быстро, тогда как большое колесо вертелось медленно — то было медленное колесо света, и внутри него девушка суетилась, как муравей. Бытие муравья на свету поглощало ее полностью, и вскоре, как настоящий рабочий муравей, она уже не знала, кто моет и что моется, — такой лихорадочной была ее работа.
Она, кажется, превзошла всю тысячу возможностей, присущих человеку, и теперь просто находилась внутри самого дня, с такой простотой, что вещи виделись сразу и точно. Раковина. Кастрюля. Открытое окно.
Порядок и спокойное, обособленное место каждой вещи под ее взглядом: ни одна не ускользала.
Когда искала другой кусок мыла, не случилось так, что не нашла: вот он, тут же, под рукой. Все было под рукой.
А это так важно для человека, в какой-то мере недоумчивого: отказаться от причуд воображения и только лишь признавать узкое существование того, что видишь. «А-а-а», — кричала какая-то птица в палисаде за соседней лавкой.
Без грима лицо теряло пороки, в которых Лукресия Невес нуждалась в иные моменты, чтоб придать себе весу в обществе. С таким голым лицом, как сейчас, она б тоже откликнулась на зов, когда собирают на прогулку детишек.
Вся освещенная, вся отмеченная светом двух часов пополудни. «А-а»… — прервала свою песню птица в палисаде. Здесь, в глубине дома, Лукресия чувствовала себя божеством.
В глубине дома и в глубине души. И возможно, чтоб подчеркнуть свою божественность, она остановилась, усталая, вытирая пот со лба тыльной стороной руки, в которой держала тарелку.
Стояла, обводя взглядом обширное предместье, залитое солнцем. Там все вещи были прямые и без тени, словно специально сделанные, чтоб кто-то, глядя на них, боялся, что они рухнут на него. Держа в руке тарелку — свой рабочий инструмент, она думала, как бы хорошо сейчас показать матери, что ее дочь… что ее дочь…
Взглянула, с любопытством даже, на освещенные вещи вокруг себя, стараясь выявить яснее, через свою мысль, то, что происходит вовне.
Ничего не происходило, однако: человеческое существо стояло перед тем, что видит, захваченное свойством того, что видит, почти ослепнув от самой этой манеры смотреть; все вещи в два часа дня кажутся сделанными в глубине так же, как видятся на поверхности. Ей очень хотелось рассказать матери и Персею об этом освещении…
Но она продолжала стоять, бесприютная, перемалывая свои трудные мысли.
В этом божестве, при свете двух часов пополудни, мысль, почти никогда не приведенная в исполнение, стала настолько первобытной, что превратилась в чувство. Самой совершенной мыслью было: видеть, слушать, гулять. Но скупой разум, как большая птица, сопутствовал сам себе, не спросясь своего согласия.
А насчет того, чтоб рассказать о происходящем Персею, так все ведь так просто, глупо даже: она всего лишь строила то, что уже существует. Ну и что ж! Она видит реальность.
Кроме того, как рассказать Персею, если все это состоит из вещей непродуманных и нет всему этому доказательств?.. Чтоб добыть их, надо поверить во все эти вещи, даже независимо от них самих — ведь вся кухня была лишь виденье в стороне. И каждый раз, когда она поворачивалась в ту сторону, виденье оказывалось снова в стороне. Так девушке удавалось выдержать освещение двух часов пополудни — то подымая голову на случайный шум, то бегом устремляясь через все комнаты к веранде, на призывный звук многих шагов по мостовой.