— Нет, нет, никаких снов я не вижу! — ответил он страстно, возбужденный снами Лукресии Невес.
Разочарованная, она взглянула на него, стараясь прочесть в этих ласковых глазах, на этом лице, кротком и смуглом, где то, что было от уродства, представало красотой в прогулках по Базарной Улице… Что хотела она прочесть? Возможно, никогда она не встретит другого мужчину такого пригожего, подумала она с огорчением, опустив глаза, чтоб скрыть подобную мечту.
— Если моя мать умрет, я приду жить к тебе.
— Как?!
Девушка оторвалась от своих тайных мыслей, и ей удалось взглянуть на него сквозь свое воображение:
— Мы не поженимся, но мы — как жених и невеста.
Это была правда. Он восторженно удивился. «Верно…» — пробормотал он, глядя в потолок и вытянув губы, словно хотел свистнуть.
— Как ты думаешь, мне уйти? — спросил он с несчастным видом, помолчав.
— Да, иди, — сказала она ласково.
Поскольку он не двигался с места, Лукресия Невес прибавила, с рассеянной любезностью:
— Мама порезала палец… И знаешь чем?
— Чем?.. — спросил он с недовольством.
— Бумагой… Тонкая такая бумага. Неглубокий порез… Царапина и немножко крови вышло.
— Вранье, — произнес он уверенно.
— Ты считаешь враньем все, во что не веришь, — отозвалась девушка гордо. — Она даже йодом помазала. Бумагой тоже можно порезаться, мой милый. Спроси у своего отца…
— …Я ухожу, — прервал он тревожно, протягивая ей руку.
Она засмеялась:
— Люди, как мы с тобой, не пожимают друг другу руку! — и она постаралась сдержать смех, потому что Персей стал весь красный и отдернул руку, но это ей не удалось. И пока смеялась, показывая редкие зубы, он почти выбежал из комнаты, в ужасе, наткнувшись на этажерку.
Оставшись одна так внезапно, девушка словно проглотила свой смех.
Солнце, плывя к полудню, резало лучами зеркало. С веранды доносился запах железной дороги, деревьев и угля — запах полей после вторжения неприятеля, столь характерный для города Сан-Жералдо… Она лениво поежилась, шатко путешествуя по комнате. И под конец, под шум колес, отупела и стала клевать носом.
Освобожденный ли дух слился с ветром из открытого окна, но принимая все более четкий очерк, становилась она одним из предметов комнаты: ноги упирались в пол, тело резко обретало обычные формы. Все, что было сверхъестественного, — голос, взгляд, способ существования, — кончилось; то, что еще оставалось, могло внушить ужас любому, кто б сейчас взглянул на нее. И был бы ранен холодным блеском маленького кольца на ее пальце, маленького камня, вобравшего в себя силу всех вещей в этой комнате.
Дверь отворилась, и мать пробудила ее:
— Ты звала меня…
Лукресия Невес открыла глаза, вгляделась, не видя. Много минут прошло…
— Ты здорова? — забеспокоилась Ана. — Ты что-то красная…
— Не знаю… это голод, — сказала она громко, с трудом распрямляясь.
«Голод?..» — удивленно подумала мать.
Она никогда не слышала у дочки такого голоса. «Да, — сказала себе Ана, с трудом осиливая новое свое материнство… — Это голод, — повторила она бессмысленно вслух, чтоб все слышали и судили сами, узнав, что дочь сказала своим детским, своенравным голосом, — это голод… Ах, девочка, ты выздоравливаешь, — произнесла она неуверенно, — выздоравливаешь», — повторила еще, бросившись искать молоко, растерянная, немного грустная.
Лукресия Невес улыбалась таинственно и глуповато. Она чувствовала голод, да, и царапала себе лицо ногтями; она словно вдруг попышнела; и правда — настал возраст…
С этого времени ей, наверно, нечего уж больше будет терять. Теперь уж и умереть слишком будет поздно.
Улыбаясь, похорошевшая, она взглянула на свою правую руку, на которой мечтала увидеть скоро обручальное кольцо. Обручальное, венчальное.
Через месяц после того, как продала город Сан-Жералдо, она отправилась с приятелем Матеуса оформить свадебные документы.
Приятель сказал:
— Подождите здесь на углу, пока я зайду в контору.
Девушка тотчас отозвалась:
— Конечно, доктор.
И она осталась на углу, придерживая сумочку. Она была спокойна, хоть и неуверенна.