- Я только что ездил сам верхом вдоль траншеи левого фланга нашей дистанции. Могу вас заверить, что проехать почти невозможно.
- Однако вы проехали, стало быть, совершили невозможное, - сказал, улыбаясь, Корнилов. - Перестаньте убеждать меня, господа. От ядра не уедешь.
Втроем, с Жандром и казаком, Корнилов спустился под гору вдоль траншеи.
- Посмотрите, - сказал Корнилов Жандру, - что сделалось с садом полковника Прокофьева.
Он указал на перебитые деревья, окружавшие попавшийся им навстречу дом.
- Однако они действуют не только из орудий, но и штуцерами, - заметил Корнилов, услыша свист пуль. - А ведь Тотлебен прав, - сказал он. - Надо было и на левом фланге устроиться так, как в центре и на правом. Расположив наши орудия дугообразно, мы сосредоточили бы на французских батареях перекрестный огонь, и французы, имея фронт далеко уже нашего, должны были потерять...
Ядро взрыло землю под лошадью Корнилова, лошадь рванулась вперед.
"Нет, у него, без сомнения, есть счастливая звезда, как и у всех замечательных полководцев!" - думал Жандр.
Подъехали к морскому госпиталю. Подле него стояли батальоны московцев; несколько солдат были уже убиты ядрами.
- К чему они здесь? - спросил Корнилов и велел перевести людей за флигель казарм, чтобы укрыть их от снарядов. Оттуда Корнилов заехал к острогу, где еще было много арестантов. Он подумал, что следует воспользоваться ими для тушения пожаров на бастионах.
Корнилова встретил караульный офицер.
- Всех не прикованных к тачкам, - сказал Корнилов, - отведите на Малахов курган. Я еду туда и распоряжусь работою.
- Ваше превосходительство, - сказал офицер, - прикованные к тачкам умоляют, как милости, выпустить их...
- Приведите их сюда.
Вошла толпа арестантов, иные без кандалов, но многие гремели кандалами.
- Кандалы прочь! - сказал Корнилов, и при содействии товарищей кандалы были мигом сняты. Арестанты построились в три шеренги.
- Ребята, - сказал Корнилов, - я еду на Малахов курган. Марш за мною. Усердием и храбростью вы заслужите прощение государя.
- Ура! - крикнула толпа и почти бегом пустилась за лошадью Корнилова.
Корнилов стал подниматься по западной покатости Малахова кургана. Навстречу попались матросы, весело гаркнувшие "ура".
- Будем кричать "ура", когда собьем английские батареи, - сказал Корнилов, - а теперь покамест только эти замолчали. - Корнилов указал направо, в сторону французских батарей, которые действительно совсем умолкли, после того как взлетел у них еще один погреб.
Корнилов взъехал на Малахов курган и сошел с лошади. На Малаховом было очень жарко. Три английские батареи действовали по кургану; на одной развевался английский флаг, и в ней до начала бомбардировки было видно двадцать четыре амбразуры, другая была подле шоссе, третья - знаменитая пятиглазая, то есть в пять амбразур, стояла на скате холма, у верховья Килен-балки. На верхней площадке башни был такой ад, что прислуга оставила орудия. Только внизу Истомин с успехом отстреливался из земляных батарей. Корнилов спустился в нижний этаж.
- Владимир Иванович, - сказал он Истомину, - отчего вы не прикажете перевязывать здесь раненых? Кажется, это удобно.
- В этой сумятице я не догадался, - сказал Истомин.
- Да и доктора у вас здесь нет. Я сейчас же пошлю кого-нибудь за доктором на перевязочный пункт.
Отдав приказание и посмотрев на действие наших орудий, Корнилов сказал:
- А жаль, что нельзя угостить их сверху. Неужели никакой нет возможности? Я взойду сам на верхнюю площадку, посмотрю, что можно сделать.
- Как вам угодно, Владимир Алексеевич, - горячо сказал Истомин, - туда я не пущу вас! Да там и нет никого. Неужели вы мне не верите на слово, что мы бросили верхнюю площадку по невозможности укрыться там от ядер?
- По-моему, - сказал Корнилов, - следовало бы в таком случае вообще прекратить огонь с башни. Наши орудия малокалиберны, а у них - чудовищного калибра. Мы только терпим потерю в людях без особой пользы.
- Если прикажете, я прекращу огонь. Башня умолкла, продолжали пальбу только земляные батареи.
- Теперь мы все видели, пора и домой, - сказал Жандр и, взглянув на часы, добавил: - Скоро уже половина двенадцатого, пора бы и пообедать.
- Постойте, - сказал Корнилов, - мы поедем еще туда (он указал на Ушакову балку), а потом и домой.
Он также хватился было за часы, но вспомнил, что отослал их в Николаев жене.
- Ну, пойдем, - сказал он и направился к брустверу, за которым стояли оставленные лошади.
Жандр поспешил за адмиралом. Кврнилов подходил уже к брустверу, Жандр был в двух шагах от Корнилова, как вдруг ему послышался глухой звук как бы от падения тяжелого мешка на землю, и на грудь Жандра брызнула кровь. Корнилов пошатнулся и упал бы совсем навзничь, если бы Жандр не подхватил его голову. Другие офицеры бросились на помощь, подняли адмирала на руки и положили за бруствером, между орудиями. Ядро раздробило Корнилову левую ногу у самого живота.
- Отстаивайте же Севастополь... - сказал Корнилов и, не испустив ни одного стона, лишился чувств.
Офицеры и матросы хлопотали подле Корнилова, пришли два врача, за которыми посылал Жандр в Корабельную слободку, и, осмотрев раздробленную ногу Корнилова, принялись за перевязку, качая головами.
- Господа, - сказал Жандр, - я еду сообщить о нашей страшной потере генералу Моллеру и Нахимову... В случае штурма все будут ждать распоряжений Владимира Алексеевича... Надо предупредить... По дороге забегу в госпиталь.
Жандр спешил как мог, но, не успев еще съехать с кургана, почувствовал удар как бы камнем в руку и жестокую боль. Убедившись, что это не рана, а контузия, он продолжал путь, завернув в госпиталь, послал на курган лучшего оператора и носилки, а сам стал искать Моллера и Нахимова. Моллера он нашел на шестом бастионе, а на пятом ему сказали, что Нахимов поехал домой обедать. Нахимов обедал наскоро и один; подавал ему денщик, обративший внимание на кровь, запекшуюся на лбу у Нахимова, за что барин сказал ему: "Да ты, братец, совсем дурак-с" - и продолжал обедать. На столе стояла неизменная бутылка марсалы, уже до половины осушенная. Когда вошел Жандр, Нахимов, увидя его озабоченным и растерянным, спросил, как бы предчувствуя что-то недоброе:
- Где Владимир Алексеевич?
- Он ранен, опасно ранен ядром и едва ли останется жив, - сказал Жандр. Нахимов вскочил с места.
- Где он? Говорите! Такой человек, как Корнилов, и вдруг ранен! Другого такого нет-с и не будет! Вот истинное несчастье! Уж лучше меня бы хватило ядром или кого другого, но только не его! Поймите, молодой человек, вы, вероятно, его полюбили за короткое время, а ведь так его знать, как я его знаю-с!.. Я старый моряк, и, поверьте, мне не стыдно перед вами: вы видите, молодой человек, я плачу, да, я плачу-с!
Слезы действительно градом катились по щекам Нахимова. Жандр чувствовал, что и у него горло сжимают спазмы, и поспешил уйти. Только выйдя от Нахимова, он почувствовал, что боль от контузии становится невыносимою, и поехал в госпиталь позаботиться о самом себе.
По дороге он заметил, что со стороны рейда слышится необыкновенная канонада. Привычный слух моряка тотчас узнал рев корабельных орудий.
"Неприятельский флот бомбардирует нас с моря", - мелькнуло в уме у Жандра. Он не ошибся.
XIX
У входа в Севастопольский рейд, на северном берегу, находилась грозная с виду Константиновская батарея - массивное, гранитное подковообразное здание с стенами почти саженной толщины. Поверх двухэтажных казематов, на верхней стене батареи, виднелся красивый ряд огромных орудий на крепостных станках. На валах стояли часовые и под наблюдением офицеров зорко следили за малейшими движениями неприятельских кораблей. Во дворе батареи было оживленное движение. Солдаты ходили и бегали взад и вперед. Командир постоянно обходил стены, говорил с офицерами, потом спускался в каземат, служивший ему кабинетом. В этом оригинальном кабинете половина пространства была занята огромною крепостною пушкой, глядевшею на море. На лафете и на колесах прежде висели брюки и другие принадлежности туалета, но теперь все это было убрано. У другого окна, выходящего во двор, стояло фортепиано: командир батареи был музыкант, игравший на нескольких инструментах. На стене висела скрипка, на столе лежал ящик с флейтой, а фортепиано было завалено нотами. Командир подошел к клавишам, вытер носовым платком пыль, взял несколько аккордов, потом тщательно запер инструмент на ключ.