— Tax! Tax! Ты убит, падай! — кричал мой товарищ Максим, целясь в меня деревянной рогулькой.
Я шатался, жмурился, но потом открывал один глаз и, наставляя на друга такую же деревяшку, хрипел:
— А я из последних сил… Пффф! Ты тоже убит!
Мы все смотрели советские фильмы — и знали, что герои из последних сил всегда могут совершить что-нибудь героическое, а сразу погибают только фашисты.
Шутить про фашистов было смешно. В садике был популярен стишок: «Внимание, внимание! Говорит Германия. Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом».
То, что у Гитлера мог быть хвост, я не сомневался. Но часто думал: как бы это могло выглядеть? Я представлял себе Гитлера, виляющего собачьим хвостом, когда его вытаскивают из-под моста советские солдаты. А вообще, что это за мост? Если над рекой, то внизу должна быть вода — и, значит, у Гитлера был рыбий хвост. Было жутко и весело представлять, как там, под водой, где живут водяные и русалки, между мачт затопленных пиратских кораблей плавает Гитлер с рыбьим хвостом.
— Максим, скажи, как Гитлера ловили: сетью или на удочку? — спрашивал я товарища. — Удочка Гитлера, наверное, не выдержит — сломается.
— На Гитлера пушку наставили, и он сдался! — с важным видом отвечал Максим. — И ещё там парашютисты с неба прыгали.
Наша подготовительная группа занимала комнату с видом на Фонтанку. Окна были пыльными, зато подоконники — широкими. На них стоял целый ряд баночек с луком. У каждого из нас была своя стеклянная баночка с подписанным именем.
Каждый день я бегал смотреть, как растёт мой лук. Сначала в воду вылезли белёсые корни, потом показалась зелёная стрелка, и ещё одна. Лук рос прямо на глазах. Можно было отщипывать его, макать в солонку и есть. Он был чуть горьковатый, зато — свой собственный.
На завтрак давали кашу. Не то что бы я очень её любил. Но — умел её есть. Размазывал кашу по тарелке, а потом, надавливая краем ложки, делал лепестки. Получалась этакая ромашка из каши. Дальше можно было съедать один лепесток за другим. Так выходило интереснее. Этому способу меня научила бабушка, у которой я проводил каникулы.
После завтрака были занятия. Мы учились считать, изучали буквы. На логопедические занятия нас забирали по очереди. «Арбуз», «барабан», «перо», «Аврору» я освоил быстро. А вот буква «Л» долго не давалась. «Слон», «дятел», «яблоко» и «юла» будто специально хотели сжить меня со свету. Они кружились вокруг хороводом и гнусно хихикали.
Особенно раздражало слово «юл-ла» или, как её ещё называли, «вол-л-лчок». Зачем так сложно называть детские игрушки?! У меня был дома волчок; если понажимать на ручку, он начинал крутиться. Но после того, как мама спела мне колыбельную, я его разлюбил. Слова там были такие: «…придёт серенький волчок и укусит за бочок». Вечером, ложась в кровать, я со страхом смотрел на открытую щель двери, в которую проникал луч света. В этом луче в любой миг мог показаться жуткий серый крутящийся волчок, способный наброситься на меня и покусать. Но он всё не приходил, и со временем я успокоился.
В свободное от занятий время мы играли. Девочки — в куклы. А я с друзьями строил метро из доминошек. Коробка и крышка от домино становились поездом и вагоном. Они въезжали в тоннель и выезжали из него.
Ещё у нас были автомобильчики, у каждого свои. В основном — военные: «катюши», пушки, бронеавтомобили. У меня был железный. танк с крутящейся башней, самоходная установка и грузовичок со снимающейся крышей. Грузовичок я выменял на другой — поменьше и с заклеенными колёсами. Мне нравилось всё новое, а вот практичным я никогда не был. Колёса сразу отвалились, а меняться обратно владелец грузовичка не захотел. Мне было стыдно нести игрушку без колёс домой, и я её выбросил.
Игра всегда заканчивалась внезапно: объявляли обед и тихий час. Это было самое нелюбимое время. Нужно было тащить из подсобки раскладушку, матрас, бельё. И самое ужасное — бр-р-р — натягивать на огромное одеяло пододеяльник. У нянечки тёти Светы были свои любимцы и любимицы, им она помогала управиться с бельём. А на ребят вроде меня, путавшихся в пододеяльнике, шумно ругалась (но потом тоже помогала).
Во время тихого часа нужно было спать. Но не хотелось. Однажды я повернулся к лежащему на соседней раскладушке приятелю и спросил:
— Максим, как ты думаешь, может подводная лодка утонуть — или нет?
Но он не успел ответить. Воспитательница видела, что я не сплю и мешаю другим, вытащила меня к своему столу и схватила ножницы.
— Ты почему болтаешь?! — зло смотрела она на меня. — Это уже не первый раз! Хочешь, чтобы я тебе язык отрезала? Этого хочешь? Я отрежу!
Я с ужасом смотрел на щёлкающие перед моим лицом ножницы. Я верил, что она способна выполнить угрозу. Самое страшное было представить, как вечером за мной приходят родители — а у меня нет языка! Как же они расстроятся! А ведь я почти научился выговаривать букву «Л» — и что же, всё зря?! А вдруг новый язык никогда не вырастет? Это же не лук, который, сколько ни режь, никогда не заканчивается…
— Ну, высовывай язык, давай! — глумилась воспитательница.
Но я молчал, неспособный сказать ни слова.
Меня в итоге «простили», пообещав точно отрезать язык в следующий раз. Весь день я ходил, будто ушибленный: меня трясло от испуга.
А на следующий день так ходили все воспитатели вместе с нянечкой. Никто не шутил и не смеялся, не было занятий, и мы даже не играли в игры. За окном со стороны Фонтанки доносились протяжные заводские гудки. Умер Брежнев.
Мы стоим на плацу в полной экипировке. Новые резинки от пластиковых налокотников и наколенников мне давят — и я сдвигаю их на голени и предплечья, подсмотрев, как это сделали другие.
— Ассалям алейкум! — приветствуют нас командиры.
— Алейкум ассалям! — дружно отвечают бойцы. Постоянного командира у нас нет. Точнее, их несколько: кто выходит перед строем и громко что-то говорит — тот и командир. Я запомнил двух взводных: чеченца с позывным «Ноль Пятый» и русского с позывным «Мачета» (именно так, через «а»). Последний сморщенным лицом действительно похож на голливудского бандита Дэнни Трехо, но ниже ростом.
Поток людей, выплеснувшись за ворота лагеря, становится похожим на пчелиный рой: растягивается, утолщается, монотонно гудит. Только пчёлы — не жёлто-полосатые, а зелёнопятнистые, и почему-то ползут, а не летят.
Солнце зависло между облаками — словно горящая мишень, а вокруг наворачивает круги небольшой самолёт, из которого маленькими дротиками выскакивают парашютисты и втыкаются в небо рядом с солнцем. У одного запутался парашют, он выпускает запасной, но и у запасного раскрылась лишь половина крыла. Боец так и летит — на кривом парашюте, и мы, задрав головы, провожаем его взглядом: разобьётся или нет?..
Полигон находится в старом карьере, в паре километров от лагеря. На подходе к нему нужно сбежать по крутой, почти отвесной стене оврага. Будь я один — подумал бы, бежать или нет, и, скорее всего, поискал бы место для спуска попроще. Но человеческий рой лишь на миг замирает над оврагом — и, когда первые бойцы прыгают вниз по склону, за ними летят остальные.
Стрельбы проводят на поле, огороженном высокими насыпями в три человеческих роста. Тактические занятия идут на таком же поле по соседству. Десяток автоматов на двести бойцов. Инструктора несут цинки с патронами. Мы заряжаем ровно половину магазина — по 15 патронов, отстреливаемся быстро, и на позицию выходит следующая группа, потом другая. При желании, можно занять очередь снова и выпустить ещё 15 патронов.
Приклад моего АК-74 затёрт, покрыт царапинами и помнит руки тысяч курсантов. Курок после нажатия не отскакивает назад, его нужно поправлять пальцем. Тренировочный автомат, а стрелял чаще боевых.
— Вот так руки держим… Плечи сжимаем… Сильная позиция! — объясняет высокий чернобородый чеченский инструктор. — Огонь!
По полю взлетают фонтанчики песка. Попасть нужно в жёлтые металлические мишени в конце полигона, но выходит у всех — по-разному. Так, в группе передо мной молодой интеллигентный чеченец в очках никак не может вставить магазин в автомат; инструктор несколько раз подходит к нему, ласково и терпеливо показывает. Когда же молодой человек стреляет, пуля вонзается в землю в нескольких метрах от него. Это рекорд неточности, но инструктор не сердится, а снова подходит и поправляет автомат в руках парня.