«Нет никакого голоса. Я мертв, и уже никогда не расправлю крыльев. То, что ты слышишь – это память твоей крови, мы все живем ровно столько, сколько существуют наши потомки. Мы живем в наших детях, равно как и люди, и все прочие живые создания».
Я посмотрел на собравшихся вокруг меня людей, и сделал вид, будто со мной всё в порядке. Не было никакого голоса, и быть не могло. Всё это – лишь последствия стресса и тех бед, что мне довелось пережить. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, голос больше не говорил со мной, и это внушало хоть какую-то надежду.
- Здесь больше ничего нет, идёмте.
Мы начали долгий спуск назад, к подножию горы. Туман к этому времени почти рассеялся, и мой страх высоты только усилился, поскольку теперь всё окружающее пространство было видно на многие мили вокруг. С высоты птичьего полета был виден даже Морхейм, казавшийся теперь размером не больше песчинки, тем не менее, его очертания я узнавал.
Только к закату путь наш был завершён, и, полностью измученные, мы оказались там, откуда и начали подъем. Пока нас не было, оставшиеся члены отряда разбили лагерь у подножия, приготовили ужин и с нетерпением ждали нашего возвращения, оказавшегося не столь триумфальным, как этого стоило ожидать.
- По вашим лицам я вижу, что предприятие закончилось ничем. Почему-то мне кажется, будто вы не нашли ни пещеры, ни стрикса, ни Юлианы.
Алексис оказался почти прав, по крайне мере, по одному пункту из перечисленных. Мы потерпели неудачу.
- Что с тобой, друг мой? Твои глаза…
- Мои глаза?
- Пресветлый Антарес, твои глаза, эрл, - в голосе одного из стратиотов читался безотчетный страх.
Все члены отряда столпились теперь вокруг меня, разглядывая, будто животное в клетке. Алексис куда-то ушел, и через мгновение вернулся, держа в руках крошечное серебряное зеркальце.
- Взгляни сам.
Я взял зеркало в руки и поднес к лицу. В мутном отражении я обнаружил, что взгляд мой стал совершенно иным: серые глаза стаферита теперь приобрели ярко-желтую окраску, и радужка стала занимать большую часть глаза. Эти глаза больше подходили какой-нибудь сове, никак не человеку.
«Это – мой первый дар тебе. Новые глаза, которые могут видеть в беспроглядной темноте» - голос снова возник в моей голове, бесплотный, бесполый, пугающий.
Стратиоты, будто испугавшись моего преображения, попятились, хватаясь за оружие. Казалось, я мог физически ощутить их страх, липкий и в то же время сладостный.
«Они боятся тебя, и будут бояться впредь. Для них ты уже перестал быть человеком. Но ты можешь спрятать от них свой истинный облик, если захочешь. Закрой глаза и попытайся усилием мысли вернуть свои прежние».
Я сделал так, как говорил голос. Представил себе, как выглядел мой прежний взгляд, и внезапно ощутил прилив болезненных ощущений. Казалось, что-то зашевелилось под закрытыми веками. Я простоял так ещё некоторое время, после чего снова взглянул на окружавших меня людей.
- Тебе многое придется мне объяснить, мой друг, - первым подал голос Алексис, - многое. А теперь давайте поедим, иначе ужин остынет. Чего вы тут столпились? Быстро пошли и разобрали свои столовые принадлежности.
Нехотя, переговариваясь между собой относительно увиденного, стратиоты разбрелись кто куда. Я же, опустошенный и лишившийся последней надежды, остался стоять на месте, размышляя, как поступить дальше. Небеса вновь разверзлись, и пошел дождь. Но я продолжал стоять, не в силах сдвинуться с места. Казалось, я что-то упускал. Но что же?
«Она жива», - повторил голос свою первую фразу, - «ты еще встретишься с ней. Но тебе нужно быть готовым к этой встрече».
Качнув головой и стряхнув капли влаги с нечесаных волос, я сделал вид, будто ничего не слышал, после чего направился к ближайшему костру. Даже безумцу для поддержания жизни требовалась пища, и кто я такой, чтобы перечить собственному животу?
Глава 2
Мы вернулись обратно, в исходную точку нашего путешествия. Казалось, всё это было зря, ведь даже голос, проснувшийся в моей голове, некоторое время назад пропал или затаился до времени. Осенние дожди теперь шли не прекращаясь, и грузные облака, нависшие над землей, исторгали бесконечные потоки воды из своего чрева. Я пребывал в состоянии бескрайней черной меланхолии, заполнившей, кажется, меня до самых краёв. За весь путь до усадьбы Алексиса никто из нас не проронил ни слова, но как только отряд был распущен, и мы остались вдвоем, друг мой, наконец, ожил.