После классических арий все почувствовали, что следует сделать перерыв; поэтому больше никто не уговаривал других ни петь, ни еще как-либо демонстрировать свое искусство. Семечки, орехи, печенье уже исчезли с тарелок, весь чай перелился в желудки присутствующих и кое-кто уже вставал из-за стола с тем, чтобы выйти на лестницы, или постоять у книжного шкафа, или поболтать со старыми, а может быть, и с новыми друзьями. Казалось, что у этой молодежи сегодня праздник, — такое удовлетворение было написано на всех лицах.
Сейчас на лице Цзюе-миня лежала спокойная (нет, иногда и возбужденная), радостная улыбка. Сердцем он мысленно заглядывал в такие же молодые сердца своих товарищей, и этот духовный контакт доставлял ему радость. Редко ему приходилось испытывать такую спокойную радость. Но временами его брала досада, которая росла по мере того, как увеличивалась радость. Стоило ему вспомнить о своей радости и об обстановке, которой она была вызвана, как мысль обращалась к той, которая осталась дома. Ему было досадно, что он не может поделиться с ней этой радостью; он сетовал на болезнь, из-за которой Цинь столько потеряла; если бы она была здесь, ему было бы вдвойне радостно. Но он умел владеть собой, а молодое сердце всегда легко увлечь настоящим весельем. Поэтому на лице его не было и тени сожаления, и никто не догадывался о его настроении.
Прошло уже немало времени, но радостная молодежь не замечала, как оно движется. Но перехитрить время нельзя — оно само напоминает о себе каждому. Пришла пора расходиться. Расставались они с сожалением. Но это был не конец, вечером им предстояло встретиться во «Французском коллеже», где они должны были ставить пьесу «Полночь еще не наступила», и некоторым членам редколлегии предстояло отправиться туда, чтобы подготовить все необходимое.
Первыми начали расходиться гости, еще раз благодаря перед уходом всех хозяев. Затем ушел кое-кто из редакции, остались только те, кто пришел еще утром. Они быстро навели чистоту и порядок в комнате, затем подняли жалюзи на окнах и, закрыв дверь, только-только собирались запереть ее, как вдруг к Чжан Хуань-жу подошел запыхавшийся молодой человек, похожий на приказчика:
— Я пришел купить газету. Еще не поздно?
— Нет, нет, пожалуйста, — поспешил вежливо ответить Чжан Хуань-жу и распахнул дверь, пропуская его внутрь. Тот с уважением посмотрел на беседующих молодых людей, которые стояли у перил лестницы, и вслед за Чжан Хуань-жу вошел в комнату.
Чжан Хуань-жу вынес ему из маленькой комнатки юбилейный номер. Молодой человек взял газету и, покраснев, полез за деньгами.
— Я раньше приходил, только увидел, что у вас собрание, не решился мешать вам и ушел, — робко, словно извиняясь, приговаривал он. Но от волнения ему все не удавалось вытащить деньги, и он покраснел еще больше.
— Не нужно денег. Можете считать, что этот номер мы вам дарим, — остановил его Чжан Хуань-жу. — Сегодня наш юбилей. Оставьте газету на память.
— Премного благодарен! Душевные вы люди! — рассыпался в благодарностях молодой человек, на его раскрасневшемся лице появилась искренняя (хотя и немножко забавная) улыбка.
Чжан Хуань-жу что-то еще говорил ему, но он только вежливо кивал головой и, забрав газеты, в сопровождении Чжан Хуань-жу направился к выходу. У дверей он еще дважды произнес «премного благодарен», восхищенно оглядел беседующих друзей, низко склонил перед ними голову и поспешно пошел по галерее.
— Наверно, ученик из какой-нибудь лавки, — негромко сказал Чжан Хуань-жу, глядя ему вслед.
— Он считает нас необыкновенными людьми. А ведь мы этого совсем не заслуживаем! — растроганно подхватил Чжан Хой-жу.
Остальные промолчали. Чжан Хуань-жу закрыл дверь, и все с шутками и смехом направились к выходу.
Цзюе-минь до самого выхода из здания шел рядом с Фан Цзи-шунем, о чем-то оживленно беседуя с ним. Но у дверей он вдруг заметил Цзюе-синя. Он попытался избежать встречи, но Цзюе-синь уже заметил его; пришлось поздороваться. Цзюе-минь увидел, что на лице брата появилось удивление, но, не говоря ни слова, он спокойно вышел вслед за своими товарищами.
33
Пьеса «Накануне», поставленная в этот вечер во «Французском коллеже», имела огромный успех у зрителей; она взволновала даже директора коллежа (того самого французского пастора с пышными усами). После спектакля Цзюе-минь возвращался домой один. Когда, пройдя пустынными улицами, он подошел к воротам своего дома, они уже были закрыты, и ему пришлось распахнуть их, чтобы попасть в дом.
В кресле, опустив голову на грудь, дремал привратник Сюй-бин. При виде Цзюе-миня он поднялся, приветствуя барина.
— Поздновато сегодня, барин, — улыбнулся он.
Небрежно кивнув, Цзюе-минь поспешил в свой флигель. Когда он проходил главную гостиную, издалека донеслись удары колокола — был час ночи. Пройдя через боковую дверь, Цзюе-минь уже приближался к своей комнате, как вдруг на дорожке появилась чья-то тень. С одного взгляда Цзюе-минь угадал в ней брата. Он хотел пройти, не окликнув его, и уже заносил ногу на ступеньки, ведущие к комнате брата, но Цзюе-синь вдруг сам окликнул его и направился к нему. Цзюе-миню пришлось остановиться на полпути и подождать Цзюе-синя.
Звуки колоколов — всегда одни и те же, всегда одинаково неприятно действовавшие на слух любого человека, — раздавались теперь ближе. Цзюе-синь поднялся по ступенькам и, взглянув на брата, беспокойно спросил:
— Ты только что пришел?
Цзюе-минь кивнул, бросив на брата удивленный взгляд.
Братья зашли в комнату. Цзюе-синь, лицо которого выражало заботу и беспокойство, тут же сел на один из стульев у стола, а Цзюе-минь возбужденно шагал по комнате, все еще переживая перипетии борьбы между чувством и разумом в пьесе «Накануне», которую ставили в коллеже.
— У вас сегодня было собрание? — чуть слышно спросил Цзюе-синь.
Цзюе-минь изумленно взглянул на брата и только теперь вспомнил, что вечером встретился с Цзюе-синем у входа в магазин.
— Было юбилейное заседание по поводу двухлетия еженедельника, — откровенно признался он.
Цзюе-синь уставился на брата; равнодушный вид последнего еще более увеличил его беспокойство. Он. так внимательно смотрел на Цзюе-миня, словно хотел заглянуть ему в душу, узнать, что там скрыто. Но это было бесполезно: душа Цзюе-миня была загадкой, которую не каждому дано было разгадать. Это был удар для Цзюе-синя. Он боролся с мыслью, которая ему самому казалась страшной; хотел что-то сказать, но не находил подходящих слов.-
Цзюе-минь видел, что брат с состраданием смотрит на него, но не знал, что творится у того на душе. Неожиданно он что-то вспомнил:
— Похоронили сегодня Хой? Го-гуан больше не отказывался?
— Похоронили, — кивнул головой Цзюе-синь; глаза его внезапно заблестели. Но тут же лицо его снова потемнело. — Ты не должен так поступать, Цзюе-минь! — через силу произнес он.
— Не должен? Чего не должен? — изумленно взглянул Цзюе-минь на брата, стоявшего рядом с ним: он сомневался — не ослышался ли он?
— Вы занимаетесь опасными делами, — собрался, наконец, с духом Цзюе-синь. Сердце его отчаянно билось; оно металось от надежды к отчаянию. Цзюе-синь ждал, что скажет брат.
— Опасными? Я об этом никогда не думал, — чистосердечно признался Цзюе-минь; он говорил правду, и поэтому ответ получился сам собой. Слово «опасность» было совершенно чуждо ему.
Спокойствие Цзюе-миня еще более увеличивало подавленность и огорчение Цзюе-синя. — Ты не должен так рисковать собой, — произнес он, все более волнуясь. — Ты должен помнить о тех, кто ушел от нас — о дедушке, об отце, о матери. — Он знал, что сам уже не в силах остановить Цзюе-миня, и поэтому он взывал к памяти умерших.
— Брат! — растроганно позвал Цзюе-минь, которого начинала трогать искренняя забота брата, хотя ему и казалось, что его опасения излишни. К тому же они придерживались противоположных взглядов — между ними была глухая стена, — и Цзюе-минь не мог согласиться с образом мыслей брата и его отношением к жизни. Сочувственно глядя на Цзюе-синя, он попытался мягко успокоить его: