С крыши напротив, в тени, Киллиан смотрел на всё это и чувствовал, как в груди свернулось раздражение и горечь: это был не тот ход, на который он рассчитывал. Он не хотел Валериана — он хотел Адель. Теперь всё было по‑другому.
Стрелок Росси на пожарной лестнице занял выгодную позицию. Прицел — голова, привычная цель. Пуля свистнула вблизи, Эмилия дернулась, маска крови и пороха. Киллиан почувствовал то же странное, новое жжение — не удовлетворение, а досада:
— Это не он, — прошептал он себе. — Мне не нужен он — нужна была она.
В этих словах было больше, чем тактика: в них звучала неудовлетворённость замысла.
Эмилия склонилась к отцу, тот мгновенно прижал дочь к себе. Они с ходу нашли укрытие за массивной колонной — простое решение, отточенное годами. Эмилия открыла ответный огонь, короткими очередями, последовательные приказы с её губ звучали как команда ротного.
— Плотнее! Прикрытие слева! Медик — к пострадавшим! Марк, займись эвакуацией!
Пули режут воздух; крики, запах дёгтя и пороха. Она видела лица людей — страх, решимость, бегущие глаза. Два человека упали, кровь тянулась по мрамору, как тяжёлая нить. Эмилия не давала панику расползаться:
— Держите строй! Не открывайте коридор!
Каждый её жест — контроль. Каждый выдох — боль.
С другой стороны улицы, на крыше старого склада, в тени трущоб и антенн, он сидел и наблюдал. Киллиан не сомневался: это он вбросил время и место. Его игра удалась — и всё же в груди что‑то поскользнуло. Он следил за огнём и хаосом: как кто‑то падает, как кто‑то стреляет, как девушка в чёрном собирает людей вокруг себя, будто забирает у хаоса контроль.
Один из стрелков Росси взбежал по пожарной лестнице на балкон напротив — отличный киллер‑высотник. Он занялся прицелом, спокойно, как рутинная деталь. У него была цель: голова, то место, где решение обрывается мгновенно. Пуля свистнула так близко к Эмилии, что ей будто прошили кожу на виске — ветер от выстрела. Она дернулась, но не сложилась.
Киллиан почувствовал, как тот странный жар в груди внезапно обострился. Впервые за долгое время ему не хотелось только ломать и смотреть, что из этого выйдет. Он хотел, чтобы она дожила до того, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Сюрприз? Испытание? Признание? Слово, от которого у него отказывались все старые аргументы.
Он сдвинулся, как хищник, и выхватил винтовку. Прицел, вдох, выстрел — короткий, ледяной. Стрелок на балконе рухнул, сжался, упал в беспорядке масок и пыли. Его автомат выпал и зазвенел, шмель пороха.
Киллиан пробормотал себе под нос, и это было почти шёпотом сожаления и приказа самому себе:
— Нет, ещё не время, воронёнок.
Он не пришёл спасать Эмилию от всех последствий: он лишь убрал ту роль, что могла её лишить жизни прямым и быстротечным способом. Она осталась прежней — в крови, сжимающая оружие, но живая. Это было достаточно, чтобы её не сломать насмерть в ту ночь. Хватило, чтобы оставить место для встречи.
Росси отступали сурово и быстро: кто‑то потерял дисциплину, кто‑то получил приказ бежать. В коридорах слышались голоса: «Кто слил?» — шёпоты вопроса, поиск предателя. Валериан встал, вся внутренняя сталь вернулась к нему, он взглянул на дочь так, что в глазах Эмилии промелькнула благодарность и вина одновременно. Никто не знал, кто именно снял того стрелка. Никто, кроме того, кто сидел в тени.
Когда дым начал рассеиваться и сирены приближались, Эмилия обернулась быстро, взглядом пробежала по крышам и окнам. Там, вдалеке, она заметила движение — силуэт, смещающийся в тени тех же зданий, отплывающий прочь, как тень, которая слишком хорошо знает свои границы. Её сердце сжалось, но она не могла сказать, был ли это спаситель или ловушка.
Киллиан же уже принимал решение. Игры дали результат — он увидел её в полевых условиях; увидел, как она держит людей; увидел, как она не ломается. Но теперь ему хватило смотреть издалека. Это было не пиетет, не жалость и не каприз — это было усталое признание того, что разговор нужно вести лицом к лицу.
Он снял бинокль и сунул его в рюкзак, а в кармане пальцев нащупал старую выцарапанную розу — подпись, что он всегда оставлял. Никаких следов, никаких подстав. Впервые он хотел сказать это прямо, без серий ложных ходов и утечек.
Киллиан поднялся с крыши, последний взгляд на пылающий зал, и прошептал сам себе: