Руки заставляли её двигаться автоматически: повязки, укладки, проверка ран. Каждый раз, когда она прикасалась к чужой крови, в груди резало как нож. Она знала имена двоих погибших; в памяти срезались сцены — смех за столом, короткие шутки перед выездом, лицо тех, кто больше не вернётся. Но на лице не было слёз. Лицо работало по служебному протоколу: холодная концентрация.
С тёмной крыши через переулок, не на виду, он смотрел. Киллиан стоял в тени фонаря, капюшон прикрывал черты, но глаза были открыты широко, как у человека, который впервые замечает, что камень, брошенный в окно, открыл в нём окно другое — в груди. Там, где обычно была только стратегия и точное расчётливое спокойствие, вспыхнуло странное жжение: не злорадство, не удовлетворение, скорее… нечто похожее на сожаление и удивление одновременно. Он видел, как она не ломается. И это задело его больше, чем предполагал.
Он произнёс — тихо, чтобы ветер унёс слова только к тем, кто слушал в темноте:
— Почему ты не ломаешься?..
…
Ресторан утопал в мягком золотом свете, отражённом в хрустале и бронзе. На столах — белые скатерти, тонкие свечи, музыка жила где-то далеко, струилась едва слышным джазом. Это был не банкет — ужин в узком кругу, где всё решалось тоном голоса, взглядом, словом, сказанным в нужное время.
Эмилия сидела рядом с дядей Каем. Он вёл переговоры уверенно, под шутки и сарказм, а она лишь время от времени кивала, слушая разговоры инвестора. Но глаза её блестели — усталость не мешала держать себя с той самой королевской осанкой, которой её учили с детства.
На столе появилась новая бутылка вина. Гость, седой и улыбчивый, будто случайно достал её из-под стола:
— Это из личной коллекции. Хочу угостить прекрасных хозяев.
Кай лишь кивнул, но бокал себе не налил. Он всегда был трезв на таких встречах. Эмилия же, чувствуя лёгкую жажду и желание расслабиться после напряжённого дня, позволила себе роскошь. Налила бокал до половины, покрутила в руке, вдохнула аромат.
И в этот момент Киллиан, сидевший чуть поодаль, позволил себе кривую усмешку. Он лениво подпер щёку кулаком, наблюдая за девушкой. Его взгляд был слишком внимателен для простого гостя.
Эмилия подняла бокал, её губы едва коснулись стекла.
— За союз, — произнёс инвестор, чокаясь с Каем.
— За союз, — откликнулась Эмилия, поднимая бокал выше.
— За прекрасную хозяйку, — добавил кто-то с другого конца стола.
Только Киллиан знал: вино в бокале было отравлено. Не смертельно — нет. Он не хотел её смерти. Он хотел слабости. Хотел увидеть, как богиня сойдёт со своего пьедестала, хотя бы на несколько дней. Хотел разрушить её непоколебимость.
Он наблюдал, как она пригубила. Едва заметное движение губ — и он уловил, как уголок её брови дрогнул. Она почувствовала.
Усмехнувшись про себя, он продолжал следить.
Эмилия, словно ничего не произошло, сделала вид, что наслаждается вкусом. Бокал в её руке остался неподвижным, улыбка не исчезла. Она повернулась к Каю, кивнула, будто всё под контролем.
Но Киллиан видел больше. Он уловил, как её дыхание стало чуть быстрее. Как пальцы едва заметно дрогнули. Как она, вставая из-за стола во время тоста, держалась на долю секунды крепче за край стула.
Он знал: яд начал действовать.
Кай тут же повернулся к племяннице:
— Что-то не так?
Эмилия улыбнулась слишком широко, слишком спокойно:
— Напротив. Все великолепно, дядя.
Но пальцы её сжали ножку бокала так сильно, что костяшки побелели.
Прошло несколько минут. Эмилия продолжала слушать беседу, вставляла реплики, но внутри уже чувствовала: тело стало тяжелее, в висках билось что-то чужое.