– Лето такое – все растет, как ненормальное. Год-хлебород, слыхала?
– Ну да.
Чертополоха действительно много вдруг. Но по мне так это красиво, он, если свежий и не забитый пылью, то хорошо выглядит.
Так мы и шагали по улице Волкова. Возле дома Титовых за нами увязался Бредик, Дрондина уговаривала его вернуться, поскольку ее мама видела вчера на опушке облезлую лису, возможно, бешенную, но Бредик лисы не боялся, так что в конце-концов Дрондиной пришлось швырнуть в него палкой. Бредик обиделся.
Мы спустились с холма и перебрались через овраг. Не в том месте, где бани и борщевик, ближе к лесу, попили воды из родника, а Дрондина выловила со дна стертую серебряную монету, укусила три раза, убедилась в серебре, но потом кинула монету обратно, сказав, что из родников ничего нельзя доставать.
Дальше родника тропинки не было и нам пришлось карабкаться на гриву. Подъем оказался крут, и на полпути мы сделали отдых, сидели на песчаном откосе, там, где лопнул дерн, и ледниковая галька вылезла наружу, кидали камни в овраг. Дрондина оглядывалась, опасаясь бешеной лисы.
– А ты читательский дневник ведешь? – спросила Дрондина, проверяя ножницы на остроту.
– Нет пока… Я в августе почитаю. Или когда погода испортится. В дожди.
– Зря. А я каждый вечер понемногу. У нас после дедушки много книг осталось, да и на телефон накачала. Вот и читаю…
Дрондина стала рассказывать, как она читает. Какие книги. Что в программе не всегда интересные, а если внеклассное чтение, то ей больше нравится, там приключения больше, а не страдания. Она так для себя придумала, на три внеклассных книги обязательно читать одну программную, чтобы потом легче было. Она из Гоголя кое-что прочитала, Бунина, еще много других, этого, например…
– Разве его задавали? – перебил я Дрондину.
– Кого?
– Некрасова?
– А, нет, не задавали. Я просто посмотрела, что в следующих классах будет, ну и читаю понемногу. Не, «Войну и мир» не читаю пока, что попроще. Смешное люблю. Стихи разные, пьесы. Ты «Ревизора» читал? Очень смешное.
«Ревизора» я по телеку видел. Специально посмотрел, чтобы потом легче. А сам читательский дневник я не веду, все равно его осенью никто не проверяет. Читательские дневники это…
– Смотри, подосиновик!
Дрондина протянулась с ножницами и срезала гриб.
– Я же говорю – все растет, – сказал я. – Может, и орешник в этом году поспеет…
– Шныровы весь орешник извели, – возразила Дрондина. – Оборвали, а потом на вокзале продавали. Теперь не вырастет. Эти заеды что хочешь испортят. Вот взять землянику. Земляника всегда…
Перевалили через гриву и спустились в лес. Я шагал, стараясь держать направление, Дрондина пощелкивала ножницами. Разговаривали.
– Это не обычный дуб, – рассказывал я. – Это Дуб Пушкина. Таких дубов почти не осталось, это только так говорят, что дубы триста лет живут…
– Я же говорю – принесла тифозную вошь. И эта вошь дико размножилась, и полдеревни заболели тифом. А все узнали, кто бациллоноситель, так взяли их за шкирку и повели на выселки, за Сунжу, в болотину, рядом с кирпичным заводом…
– Декабристы всегда за дубы выступали, дуб – это тебе не липа…
– Сняли с колодца очеп – и все семейство привязали к очепу, чтобы не разбежались. И так и повели, чтоб за реку выгнать, а избу их сжечь от заразы. Да барин в окно увидел…Твой прадедушка, между прочим!
Сказала с упреком Дрондина.
– Прапрадедушка, скорее, – поправил я.
– Тебе виднее. Увидел, барин, выбежал из дома и велел их не на выселки вести, а на конюшню. Высечь там хорошенько, в дегте извалять, а потом еще разочек высечь…
Я в этих событиях сильно сомневался, мои предки всегда гуманистами были и на конюшнях никого не секли. Кажется. С другой стороны это ведь сильный гуманизм – высечь, а не выселить – это по-нашему, по-семейному.
– Только все это зря, – сказала Дрондина. – К гигиене их приучить не получилось, лодыря к чистоте не приспособишь. Потомственные козовщики! Вот у всех были коровы, у одних Шныровых козы, ты знаешь, почему? Потому что козе сена надо меньше!
Дрондина разволновалась.
– Вот ты ей про Пушкина, «Евгений Онегин», типа, все дела, а ей на Пушкина плевать, она «Муму» уважает.
Неожиданно. На «Муму» я не нашел, что ответить. Некоторое время шагали молча. Сосны становились толще и выше, подлесок, который еще запинался на удалении от холма, исчез, не осталось даже можжевельников.
– Правда, что ли? – спросила Дрондина. – Пушкин здесь был?
– Конечно. Да не только Пушкин, здесь многие люди были, Аксаков, например.