Дрондина скептически протянула мне конфету с апельсиновой начинкой.
– Что-то не верится, – сказала она. – У нас?
– Ну да, у нас. Вы про Болдинскую осень в школе проходили?
– Нет, – ответила Дрондина. – Мы пока «Золотой Петушок» осилили.
– Ну, это в следующем классе… короче, Пушкин, проезжая на Болдинскую осень, останавливался у моего прапрадедушки. Они удили рыбу, ходили на вальдшнепов, и однажды на привале Пушкин достал из кармана желудь. А у Пушкина была такая традиция – он везде сажал дубы.
– Зачем? – спросила Дрондина.
Надо карту все-таки дорисовать. Со всеми достопримечательностями. Дуб. Колокол. След Годзиллы. Колодец пиявок. Канава и мост.
– Дуб – любимое дерево Пушкина, – пояснил я. – Дуб высок, прочен, создает тень, и из него получается отличный паркет. Пушкин с детства любил дубы, ему про них рассказывала его няня. Когда в начале девятнадцатого века в России была эпидемия холеры, порошок из толченой дубовой коры спас тысячи жизней. Поэтому Пушкин и его друзья в Лицее поклялись всю жизнь сажать дубы и создали общество любителей дуба. И слово сдержали.
– Понятно… – Дрондина почесала лоб. – Что-то такое припоминаю…
– Они были фанатами дуба. Помнишь – «У Лукоморья дуб зеленый»? Это он нарочно сочинил, для того, чтобы дубы сажали больше. Осина – дура, дуб – молодец.
– Хорошая идея, кстати, – сказала Дрондина. – Сажать дубы. Вроде как, куда не приедь – везде дуб сажай…
Дрондина остановилась.
– Это он что ли?
Указала пальцем.
Пришли.
Дуб был по-настоящему пушкинский. Такой как раз, каким его изображают в книжках и мультиках. Могучий. С низкими толстыми ветками, похожий на бочку.
Дрондина достала телефон, сфотографировала.
– Может, и нам дубы сажать? – спросила она. – Мы ведь учимся в лицее. А?
– Хорошая идея. Надо осенью предложить.
– Ага.
Подошли к дубу.
Дуб мне отец показал. Во втором классе мы мастерили поделки по «Литературному чтению», и там нужны были желуди для гномиков, вокруг дома дубов не росло, и тогда мы с отцом отправились в лес. Шагали к дубу час, я набрал полные карманы желудей и листьев для гербария, а отец взял отвалившуюся ветку и вырезал из нее чесалку для спины. Я спросил тогда, что это за дуб, а отец сказал, что фиг знает, вырос, да и все тут. Ураганом желудь занесло, ну и вот.
– Надо тут прибраться, – сказал я. – Слегонца…
Дрондина пожала плечами.
Растительности вокруг дуба было, впрочем, немного. Под кроной ничего почти, а дальше хиленькая, по колено, можжуха и несколько пней, поросших мхом. Я велел Дрондиной состригать можжевельник, а сам стал собирать валежник. С самого дуба сору нападало немного, с десяток веток, гораздо больше насыпалось с окрестных сосен. Я сгреб все опавшие ветки и оттащил их подальше. А Дрондина состригла все подростки, и сосновые, и можжевеловые. За полчаса управились.
– И зачем мы все это сделали? – спросила Дрондина.
– Ну мало ли… Вдруг кто-нибудь захочет на дуб Пушкина посмотреть, а тут бурелом. А теперь красиво все, порядок, уборка.
Дрондина пожала плечами.
– Можно желуди продавать, – сказал я. – Каждый захочет вырастить дуб от дуба Пушкина.
Дрондина подняла желудь.
– Убирали лес? Ты серьезно? Мы пошли в лес, три часа убирали лес, чтобы потом кто-то пришел – и посмотрел на дуб?
– Зато погуляли, – глупо сказал я.
– Есть охота, – сказала Дрондина. – Пойдем домой что ли…
– У меня бутерброды, – сказал я. – С сыром и колбасой. И морс. Будешь?
– Ага.
Я начал доставать из рюкзака термос и бокс с бутербродами.
– Давай на дуб залезем, – неожиданно предложила Дрондина.
Дуб был толст и стар, но в прошлое лето на нем наживилось тонких веточек.
– Давай, – согласился я.
У меня с лазаньем никаких проблем, да и Дрондина управилась, залезли метра на четыре, уселись в развилке. Но перекусить не получилось.
– Смотри, тут какие-то дырки… – Дрондина указала на ствол.
– Это короеды, – сказал я.
– Какие короеды, дырки с палец…
Дрондина сунула палец в кору. Я представил. Сейчас застрянет пальцем в дубе, и как мне ее добывать? А если Шнырова узнает и заснимет, то Дрондиной предстоит тяжелый школьный год: сначала в колоколе застряла, потом в дубе, осталось застрять в покрышке.
Но Дрондина не застряла.
– Там что-то круглое, – сказала Дрондина.
Я достал ножик и выковырял из ствола дуба слегка расплющенный свинцовый конус.
– Грузило, что ли? – спросила Дрондина.
– Это не грузило, – я подкинул свинец на ладони. – Это пуля.