Я хотел по щеке ее хлопнуть. Чтобы в себя пришла. Как в кино. Но не смог. Просто звонко хлопнул в ладоши у нее перед лицом.
Шнырова вздрогнула. Словно током ее ударило.
Дрондина шагнула назад, опрокинула котелок с ухой, окуни вывалились на мох и пялились пустыми белыми глазами.
– Правильно! – крикнула Дрондина. – Врежь ей!
– Давай, Васькин, бей! – крикнула Шнырова. – Не стесняйся! Ты же тут хозяин! Бей!
– Саша, успокойся…
А я устал. Устал их всех успокаивать. Как они меня…
– Бей, Васькин! Давай! По морде!
Шнырова чуть наклонилась, подставляя лицо.
– Ну, чего ты?! Не стесняйся! Лупи! Тебе понравится!
Голос у ней сделался чужой, заискивающий, такой Шныровой я никогда не слышал.
– Гадина! – крикнула Дрондина. – В психушку собирайся!
Затошнило, сильно, очень сильно.
– Ну что ты, Васькин! Не бойся! Бей!
Я отскочил. Заорать захотелось.
– Перестань, – попросил я.
Взбесились…
– Ну не бойся, ничего страшного, влупи разочек…
На голове зашевелились волосы. Это… Страшнее не помню ничего, страшно.
Дрондина. Она стояла чуть в стороне. Она ухмылялась.
– Так и надо… – говорила Шнырова. – Бить. Как скотину… Все же так делают, ты тоже давай, чего ты…
Дрондина достала из кармана бумажку, развернула ее с торжественностью, расправила и прочитала громко и отчетливо, как на уроке литературы:
– Люди холопского званья – сущие псы иногда. Чем тяжелей наказанье, тем им милей господа. Николай Алексеевич Не-екрасов.
Я побежал.
АВГУСТ
Подснежник Васькина
Дрондина воткнула лопату в землю.
– Левее встань. А то дуб не входит.
Я сместился левее. Дрондина привинтила к черенку лопаты гибкий штатив, на него приладила телефон.
– Мотор, – сказал я.
– Запись, – сказала Дрондина.
Я улыбнулся.
– За моей спиной, – указал рукой я. – Пушкинский дуб. Дуб, посаженный самим Александром Сергеевичем! Конечно, это не тот самый дуб, что был описан в знаменитом стихотворении, но это один из сотен дубов, посаженных Пушкиным в России.
Я поднял желудь, поместил его в баночку. Вытянул на ладони.
– Всем известно, что Александр Сергеевич был убежденным распространителем дубов! Еще в Лицее он дал клятву сделать Россию страной просвещения и дубов! Он сажал дубы и завещал их сажать нам! Присоединяйтесь к челленджу «Дуб Пушкина»! Сажайте дубы!
– Стоп!
Дрондина отключила запись.
– Неплохо, – сказала она. – Но все равно – мимо.
– Почему? – не понял я.
– Доказательств-то нет, – сказала Дрондина. – Так любой дурак объявить может. Дуб Пушкина, фасоль Гоголя, репа Толстого… Доказательства нужны.
Дрондина постучала ладонью по дубу.
– Таких дубов полным-полно…
– Потому что их выпускники Лицея сажали, – сказал я. – Им сам Державин завещал, вот они и рассадили их.
– Может быть, – Дрондина похлопала по дубу. – Но у Пушкина это нигде не записано.
– Я найду доказательства, – пообещал я. – В городском архиве сохранились дневники моего прапрадедушки, там записано про дуб… Там и автограф Пушкина есть…
– Так достань и сделай копию, – посоветовала Наташа. – Тогда… Ладно, давай, собирать.
Дрондина стала собирать желуди и раскладывать по баночкам.
У нас ровно сто баночек из-под детского питания. Тридцать моих, семьдесят Дрондинских. И еще штук триста дома. У меня в корзине, у Дрондиной в мешке. Ни моя мама, ни тетя Света баночки не выкидывали, хранили, для рассады, для специй, для бисера, для пуговиц, крючков, прочей мелкошвейной ерунды. Вот и пригодилось. Теперь в них будущие пушкинские дубы.
– Все равно мало, – сказала Дрондина, закрывая банку.
– Да хватит пока. Сто штук, нормально. Надо этикетки придумать…
– Да нет, не желудей мало. Дуба Пушкина мало. Вот если бы он здесь сочинил что… Поэму, или стихотворение хотя бы… На дуб всем плевать.
Я промолчал.
– Брось ты все эти… – Дрондина поморщилась. – Фантастики. Нет, я понимаю, места тут у нас хорошие, но… Но не получилось. Ты же историю хорошо знаешь, там ведь все так.
– Как?
– Все заканчивается.
Дрондина подняла желудь, посадила в баночку.
– Жили-были, потом раз – пустота.
Дрондина убрала баночку в карман.
– Зачем кистень?
Я указал на дубинку, прицепленную к поясу Дрондиной. Новая, системы «буратино», правда, «буратино-М» – теперь к концу дубинки была привязана большая ржавая гайка.
– Лес кишит неадекватами, – пояснила Дрондина. – Безумная коза, свинья-дистрофичка, а еще я сегодня в овраге след видела. Когда через ручей перебирались.