– Мой, наверное.
– Вот такой, – показала Дрондина руками. – Огромный. Это Психея наша. Надела сапоги на три размера и шастает.
– Зачем?
– А ты не понял еще? – удивленно спросила она. – У нее же крыша прохудилась. Когда она на окуня накинулась, я окончательно поняла – ку-ку. Она сапоги своего папаши надевает – и бродит. Следит за нами.
– Да ладно…
– Точно-точно, – сказала Дрондина. – Целую неделю шастает. Бабка ее по привычке в смирительную рубашку заковала, а как мать из Москвы вернулась, так пришлось отпустить. Психичка на свободе, приходится обороняться.
Дрондина похлопала по дубинке.
– Отомстить мне хочет.
Я не стал спрашивать за что, понятно же.
– Сама, дура, виновата, – Дрондина сняла дубинку с пояса, стала перекидывать из руки в руку. – А чего такого? Она первая дедушку Крылова вспомнила – вот ей и обратка. Значит, меня свиньей можно, а ее холопкой нельзя? А она холопка и есть, ты же знаешь эту историю, ее все знают…
Я не хотел слушать эту историю, но выбора не было.
– Мы, Дрондины, всегда, всегда…
Они, Дрондины, всегда были работящими – и давным-давно вышли на волю, у них и дом был на каменном фундаменте, и пасха с изюмом. А потом и крепостное право отменили, все обрадовались, все праздновали. Кроме Шныровых. Они сказали, что не хотят вольной, им и так хорошо, в барских.
История – полное вранье.
Как барин ни пытался их уговорить, как ни выпроваживал, они на волю не соглашались, на коленях стояли, слезами обливались, не бросай нас, барин, не бросай…
–… Барин плюнул, и сказал – живите, как хотите, только от меня отстаньте. Ну, они и обрадовались, так и жили, в холопстве, а как революция началась, так первые барина и сдали. Твоего дедушку, между прочим!
– Прапрадедушку, – поправил я.
– Тем более. Слушай, я бы на твоем месте с ними вообще не разговаривала, они твоих предков подставили, а ты… Она у меня зуб украла!
Заявила Дрондина.
– Помнишь, Колесов сделал? На веревочке? Зуб удачи – а эта его сперла! Я его оставила на тумбочке, утром просыпаюсь – нет!
Шнырова не показывалась почти две недели, и за это время за ней скопилось немалое количество косяков и злодеяний. Зуб удачи, украденный в ночи. Нашествие улиток-вонючек. Дохлый еж, подброшенный в поленницу, еж завонял, и Дрондиным пришлось поленницу разбирать, так она в руинах и осталась, а скоро приедет папа, а дома бардак и слизняки. И у мамы сломалась ручная машинка. В этом, вроде, прямой вины Шныровых нет, но в том, что провода срезали…
– Вполне может быть это они и сделали, – сказала Дрондина.
– Зачем? Чтобы в темноте сидеть?
– Чтобы связи не было, – пояснила Дрондина. – Чтобы никто не мог на помощь позвать.
– Ты серьезно?
– Все может быть. От них что угодно ожидаешь. Чего угодно и в любой момент. Мы с тобой думаем, что Шныровы обычные… ну, такие, обычные психи, которых в каждой деревне есть, а они… Я как этого окуня вспомню…
Дрондина поежилась.
– Короче, без дубины я теперь никуда. И тебе рекомендую, это ты правильно лопату берешь, если что – отобьешься.
Я представил, как я отбиваюсь от Шныровой лопатой.
– Наташа, может, нам все-таки поговорить? – предложил я. – Всем вместе? Можно пиццу сделать, посидеть. Ну что мы так живем…
– Я с ней? Пиццу? Ну уж нет! Я ее боюсь. Нет, честно боюсь! Ты с ней разговаривать сядешь, а она тебя ножиком пырнет. Ты как хочешь, я…
Дрондина замолчала. Лицо у нее изменилось, челюсть поползла вниз, рот открылся.
Я оглянулся.
Над холмом поднимался в небо дым. Черный.
– Подожгла… – прошептала Дрондина.
Я бросил корзину с банками под заметную сосну, побежал. Дрондина за мной. К моему удивлению, она отстала не сильно, Дрондина, несмотря на всю свою круглоту, бегает лучше Шныровой. Шнырова путается в ногах, а Дрондина раз-два, раз-два. Вот и сейчас она бежала за мной, не сильно отстав. Матерясь. Проклиная Шнырову, Шныровых, бывших прежде и Шныровых, будущих впредь во веки вечные.
Через километр она начала сдуваться, все-таки на длинные дистанции с таким весом не очень, но все равно. Дым стал чернее. Он поднимался высоко, почти не рассеиваясь в безветренный день, и только забравшись к самому небу, расплывался круглой кляксой, похожей на атомный гриб.
Я испугался. У нас в погребе на самом деле две бочки солярки. Правда, отец их не крал, соляркой ему выдали зарплату, когда он дальнобоил. И солярка горит черным.
Влетел на холм. На улицу Волкова.