– Да иду! – рявкнула Шнырова. – Иду…
Кажется, она хотела еще что-то мне сказать. Но сказал я.
– До свидания, Саша.
– Ага, пока. Передавай привет бегемотам.
Шнырова мелко помахала рукой, поспешила вниз, туда, где улица Волкова становилась тропой с горы. Дергая за веревку Медею.
– Придурок ты, Васькин! – не оборачиваясь, крикнула Шнырова. – Придурок!
Они уходили по улице Волкова, старая Шнырова, средняя и младшая. Похожие со спины. Длинные, увешанные сумками, нескладные, уходили вниз по склону, исчезали, и Саша тоже исчезла. Я думал, она обернется.
– Сама дура… – сказал я шепотом.
Из кустов выставился Бредик. Он посмотрел вслед, лаять не стал.
Возвращаться домой не хотелось. Да ничего не хотелось. Я повернул к тополям, обычно, возле тополей воздух легкий и лучше становится, но вспомнил, что с тополей отличный вид на Сунжу, а я не хотел смотреть в спины Шныровых. И остановился.
Бредик приковылял, сел у ног, стал выкусывать блоху из лапы.
Привет бегемотам.
Ей лет пять было, я помню, как ни странно. Шнырова засунула голову в кастрюлю с макаронами и застряла там ушами. Мой отец предлагал отвезти ее в город в пожарку, там распилить осторожненько, но папа Шныровой поступил проще – залил в кастрюлю подсолнечного масла, взялся за ручки, хорошенько потряс и дочку высвободил. Ну, тут ничего необычного, все в кастрюли головы засовывали, но Шнырова после того, как ее выручили из макарон, застревала в разных посудах еще шесть раз. И никогда не жаловалась.
А в девять лет Шнырова попробовала залезть на тополь, но упала и получила сотрясение мозга. Ее положили на неделю в больницу. Когда неделя закончилась, Шнырова странно поскользнулась на лестнице и снова ударилась головой. Ее оставили еще на неделю, на проверку, на всякий случай. А потом еще, ушиб копчика. Короче, Шнырова пристрастилась к лежанию в больнице, ей там было хорошо, кормили вкусно, медсестры ее жалели, на прогулки выпускали, кроме того, в самой больнице оказалось много для Шныровой интересного. Саша не скучала, напротив, придумала массу развлечений.
Она дожидалась, пока к пациентам придут родственники, садилась на скамеечку неподалеку, слушала, как больные жалуются на здоровье и выкидывала какую-нибудь шныровскую штуку – начинала громко икать, или тяжко вздыхать или насвистывать имперский звездновойновский марш, который больные принимали за похоронный.
Она шаталась по корпусам, подслушивала диагнозы и симптомы взрослых, а потом рассказывала своим врачам признаки холецистита, люмбаго и системной волчанки.
Она собрала на своем этаже банду ходячих малолетних и с наступлением темноты играла в «Скелет Надежды». Школьники шастали по ночным этажам, скрипели, гремели суднами, завывали и писали на дверях маркерами «Надежда умирает последней» и «Надежды нет». А один старшеклассник, больной фурункулезом победитель областных гуманитарных олимпиад придумал самую загадочную надпись: «Оставь Надежду, Всяк!» Эта надпись так понравилась Шныровой, что она исписала ею стену в столовой и грузовой лифт, плюс запустила слух про некоего Всяка, преследующего главврача с детских лет. Главврача звали Надежда Илларионовна. Надежда Илларионовна быстренько выписала Сашу домой.
Но на протяжении следующего года Шнырова пролежала в стационаре Никольского еще три раза. В больнице ее знали и принимали неохотно, а затем, утомленные шныровским натиском, и вовсе придумали хитрость – отправили Шнырову в область, в кожное отделение. Вернувшись через две недели домой, Шнырова больничные марафоны разлюбила, в области лежать оказалось не весело и голодно.
А вот когда в больнице валялся я с подозрением на аппендицит, на меня смотрели с подозрением, как на земляка «той самой».
В десять лет Шнырова нашла возле школы телефон. Она позвонила по всем контактам и взволнованным голосом сообщила, что из передвижного цирка сбежали два льва и анаконда Маруся, если кто увидит – вознаграждение и абонемент на посещение бань.
В одиннадцать лет Саша подарила мне самодельного попугайчика. На Новый год. Собранного из разноцветных пластиковых бутылок, проволоки, и бисера. Нет, она, конечно, не подарила его в коробке или серебристом пакете, она его никак не обозначила, просто положила на перила. Но я знал, что это подарок Шныровой, ведь Дрондина в тот год подарила мне синюю шапочку. Я потом спрашивал, но Шнырова не призналась, сказала только, что я идиот.
Когда я прибежал к тополям, Шныровых уже не было видно. Они каким-то образом успели спуститься с холма и перебраться через реку. Исчезли, растворились по пути к мосту, который тоже недавно исчез.