Смотали донки.
Смотал донки.
Домой. Не по тропке, напрямик, через поле. Вспомнил ту полянку с рябиной посреди ячменя, и вспомнил, что больше не видел ее с тех самых пор, наверное, фермер Балакин вырубил, перед тем как уехать. Рябинку чего не вырубить, рябинка не тополь, на два удара.
Трава на поле высохла и пожелтела, красиво, золотое поле – и наверху разноцветной шапкой Туманный Лог. И тополя, как птичьи перья торчат, а под ними шиповник красным, яблоки желто-зеленым, и небо синее вокруг, а облака с утра еще не успели надуться, наверное, если взобраться на тополь, то еще красивее, как в калейдоскопе, достаточно потрясти.
Я поднялся в холм через поле, к тополям. Уселся на качели, покачался, покрутился. Тихо, только веревки скрипят.
Я вдруг почувствовал… Одиночество, что ли. Нет, дома была мама, но… За все время, что я жил в Туманном Логе, я очень часто оставался один. Но при этом я знал, что и Дрондина, и Шнырова здесь, где-то рядом. А сейчас нет.
На тополь не полез, обошел вокруг. Тополя посадил мой прадед. Когда вернулся с войны. Он был счастливый и радостный, он копал колодцы и сажал деревья, как Пушкин когда-то. Он посадил много разного: груши, малину, кислую сливу и сахарный крыжовник, сизую жимолость, она до сих пор живет на северном склоне холма, но измельчала. У нас тут раньше никогда не росло тополей, а он съездил на север и привез. И колодцы копал. У него было чутье на землю и воду, у него над водой чесались руки, у меня такого нет. Нет у меня ничего, не чешется, колодцы я не копаю, может, начать? Или искать родники. Искатель воды.
Я решил, что это хорошая история и вернулся к дому. Надо подумать. Почитать, найти грузило, суровую нитку и кривую лозу, копать и обкладывать камнями…
Однажды я пробовал тополь обнять, тот, что потоньше чуть. Дрондина рассказывала, что у тополей особенная, сильная энергия, недаром они так высоко растут, если безветренная местность, то тополь может подняться до роста секвойи, если обнять тополь и поприжаться, то часть этой энергии достанется тебе. Я не дурак, я видел, что не обнять, но вырасти хотелось.
Руки коротки. И до половины не смог, а лоб исцарапал. Дрондина увидела, подбежала, стала помогать, но и четырех рук не хватило. А Шнырова ковыляла из школы, в кислом, как всегда, настроении, увидела нас у тополя. Я испугался, что сейчас начнет хихикать, ну и все как обычно по-шныровски, Ганзель и Гретель купили газету, пришли к тополям, прилипли к соплям. И теперь не обойтись без домкрата и стульев. Но Шнырова не засмеялась. Бросила рюкзак, свернула к нам и стала молча помогать. То есть взяла за руку меня, взяла за руку Дрондину и стала тянуть. Я чувствовал, как напряглись мышцы и заболели сухожилия, Шнырова сильная.
И вдруг в плече Шныровой хрустнуло, рука удлинилась и наши с Дрондиной пальцы зацепились. А Шнырова смеялась.
Мама стирала в тазу. Воду успела нагреть, значит, печь топила с утра. Что я так долго болтался…
Часов нет. Телефон разрядился. Нужно купить часы. Без часов можно потеряться, хвать, а время и кончилось.
Мама стирала во дворе, яблони, казалось, обступили ее. Это из-за яблок, они пригнули ветки и те приблизились, точно протянули руки. Яблок стало слишком много вокруг.
– Дрондины уехали, – сказал я. – Я был возле их дома, там замки.
– Да, они заходили с рюкзаками, – кивнула мама. – Пошли попутку ловить, потом на автобус сядут. На пятичасовой.
– А чего не разбудила?
– Так они лишь ключи занесли, да и так, пару слов сказали.
Я промолчал. Представил, как они спускаются к реке и еще в сумерках ищут брод. Как идут, ежась, поперек Сунжи, август. Дрондина поскальзывается, умудряясь наступать на камни, поросшие жирным донным мхом.
Мама перестала стирать и уставилась на меня.
– Ты ничего возле дома не находил? – настороженно спросила она. – Правду говори!
– Не находил, – ответил я. – Честно, не находил…
Мама стала смотреть пристально, с укоризной, специальным материнским взглядом.
– Ничего не находил, – повторил я. – Ничего.
Меня такими взглядами не пробьешь. Но я действительно ничего не находил.
Мама бросила стирку, села на табуретку.
– Мне это совсем не нравится, – сказала она. – Мне страшно. Нам тоже надо уезжать. Светка сказала, что им вчера покрышку на веранду подкинули.
Я не знал, что ответить.
– Я не хочу покрышку под дверью найти, – сказала она. – Не хочу.
Когда мама напугана, она говорит чересчур отчетливо, каждое слово чеканит как учительница на диктанте, сейчас она действительно напугана.