По мягкой раскатанной лесной дороге от Чаши на Суходрев шла грузовая автомашина. В кузове, трясясь на свежей соломенной подстилке, сидела заместитель председателя райисполкома Баздырева; возле нее, подняв колени до самого подбородка, согнулся Молостов — в шинели и офицерском картузе с темным пятиконечным следом от звезды. Лицо у него было небритое, словно постаревшее, взгляд серых глаз особенно пасмурный; спиной Молостов опирался на свой желтый немецкий чемодан, обвязанной веревкой.
— Ты чего все в шинели, по-военному? — спросила Баздырева, — Пора модное пальто заводить.
— Пора… — пробормотал Молостов и казанком согнутого пальца энергично постучал в крышу кабины. — Жогалев! Костя! Вон двое мужиков голосуют, придержи свою кобылку.
Шофер весело высунулся в окошко.
— Калым плывет? Значит, в Суходреве на вокзале имеем сто грамм горючего.
— Да еще с пивным прицепом.
Жогалев затормозил возле колхозников, те сели, и машина покатила дальше. Дорога глянцевито блестела, на ней явственно отпечатались рубчатые следы шин, а тут же сбоку по объездным, глубоко прорезанным колеям и в колдобинах кисли позеленевшие лужи — остатки дождей. Грузовик бойко взлетал на пригорки, скатывался под изволок, не сбавляя хода, вилял на заворотах, его подбрасывало на выбоинах, кузов заносило, в нем лязгала цепь, и пассажиры морщились от толчков.
Приветливо грело солнце, вокруг было тихо, пусто; когда машина проезжала под низко свесившимися прядями берез, елями, ракитами, сидевшие в кузове наклоняли головы и отводили ветви руками.
— Вот лихач этот Костя, — проговорила Баздырева, крепко вцепившись рукою в борт машины. — От такой поездки все кишки в животе перепутаются.
— Это он наверстывает за лето, — усмехнулся Молостов. — Помните, в июне дожди лили? Шоферы наши, возчики черепахами ползали. Трактористы и те намытарились.
— Зато в августе какое вёдро установилось, — вставил бровастый колхозник.
— Отменная погодка, что и говорить. За такую погодку Илье-пророку можно бы и премию выдать. — Баздырева засмеялась, с удовольствием вытерла рукою рот, удобнее уселась на соломе. — Благодаря вёдру и уборочную не завалили, городские подмогу выставили; хоть и припозднились, а с хлебопоставками государству справились. Народ теперь сыт, и у нас душа на месте.
Сквозь редеющие деревья впереди слева показались белые аккуратные столбики, дорожный знак на желтом треугольнике, мощеный въезд. Машина вылетела на твердую, словно отполированную щебеночную трассу и, ровно гудя мотором, мягко подрагивая, легко и быстро понеслась по ней.
— Экая красавица, — любуясь шоссе, сказала Баздырева. — На будущий год асфальтом зальем.
— Хороша, — согласился другой колхозник. — Ну, и поту много тут пролили.
— Земля трудом красна.
— Это точно.
Шоссе прорезало лес, словно новенькая развернутая штука сатина; далеко впереди оно делало заворот.
— Слыхал, Павел Антоныч, — продолжала Баздырева, — что и наша Чаша в строители выходит? Будем вести дорогу от своего райцентра до трассы. На целых девять километров и тоже щебеночную.
— Слыхал.
— Проект Камынин сделает, теперь он полный хозяин в доротделе; Хвощина, слышь, на пожарную охрану перебросили? Оно и резонно: за управленческий руль специалистов сажать надо. Горбачев даст бульдозеры, скреперы, впрочем, коли сам удержится в директорском кресле: говорят, ему строгача закатили за уход от семьи. Что ж… — Баздырева подняла воротник от ветра, вызванного ездой, удобнее перехватилась рукой за борт, продолжала, улыбаясь, с довольным видом: — Я еще готова поработать. Теперь у нас и опыт есть, и кадры свои выросли. А ты вот, Павел Антоныч, уезжаешь. Зря, зря. Мы сработались с тобой, мужик ты подходящий. Квартирку уже подготовили, начальник облдоротдела продвигает тебя по службе… да ведь ты недавно экзамены за второй курс ездил сдавать? Будущий инженер!
Молостов словно не расслышал. Он с жадностью рассматривал места, через которые шла автомашина. Вон до боли знакомый лесной перелесок, высокая ель. Весной, когда Молостов ехал сюда на работу, недалеко от высокой ели они встретили е е и посадили к себе в кузов. Потом вместе работали на трассе, собирали в лесу грибы, ягоды, он ее целовал… миловались. Теперь от этого осталось одно воспоминание. Вот как жизнь мстит за нарушение своих законов. Сколько у него было женщин, легких связей! Когда-то он ими гордился. И что в результате? Ощущение неразборчивости, однообразия. Счастье дает одна женщина, а когда ее нет — сто других не утешат. Как же надо беречь чистоту ощущений! Сумеет ли он начать все по-новому? «Записной кавалер». Может, Варю оттолкнуло то, что у него и манеры ухаживать были как у охотника, преследующего косулю. Молостов потрогал нагрудный карман гимнастерки. В нем лежало последнее письмо Варвары Камыниной. Она просила забыть их прошлое, желала счастья.