— Как он тут? — спросил Артем. — Ничего?
Он чувствовал, что Маруся с трудом переносит гостя, и в душе вполне был с ней согласен. Показывать этого не хотел: ей только поддайся — растрещится. Пусть уважает его авторитет как мужа и главы семьи.
— Да ничего, — отвечала Маруся без всякого одобрения. — Осмотрел шифоньер наш, комод. «Барахлишком обзаводитесь?» Я говорю: «В семье без этого нельзя». Ты не обижайся, Артюша: не нравится он мне. Глаза бесстыжие, уставит — не сморгнет.
Обедали без гостя.
В колонии Артем обучился разному мастерству и мелкие починки по дому справлял сам. У Маруси прохудилась кастрюля, и он решил ее залудить, да не оказалось олова. Зашел к технику-соседу:
— У тебя не разживусь, Данилыч?
Олово у Данилыча нашлось. Передавая его, спросил:
— Вроде, Артем, шум был ночью. Звонили. К тебе?
— Знакомый один с района.
— Я так и думал: к вам. Проснулся, слышу, звонят и звонят. Три звонка: не к нам, стало быть. «Это к Люпаевым». И Настасья Павловна проснулась, — кивнул он на дородную жену, сидевшую с вязаньем на диване. — Говорю ей: «Не слышат. Встану, открою». Моя: «Что ты! Что ты! Вдруг пьяный, хулиган какой». Она у меня трусиха. К тебе, стало ть. С ночевкой?
— Случайно заехал… с Болдова. Нынче уезжает.
Поблагодарив за олово, Артем поспешил выйти. Данилыч девятнадцать лет проработал на «Электровыпрямителе», был членом профкома, записным оратором: любил длинно выступить на собрании и мог разными байками добрый час продержать у порога.
Вернулся Максим Уразов поздними сумерками. От него слегка попахивало вином. Он повесил кепку на гвоздь, достал из кармана бутылку водки, четверть головки костромского сыра, жестяную коробку леча.
— Зачем тратитесь? — укоризненно сказала Маруся, и крупитчатый румянец ярче выступил на ее худых щеках.
— Нельзя иначе, хозяюшка, — снисходительно улыбнулся Уразов. — Порядок требует.
— Надумали в будний день, — не унималась Маруся. — Завтра на работу, голова будет болеть. Уж, понимаю, под праздник бы.
Максим Уразов ничего не сказал, потер большие озябшие волосатые руки, погладил тяжелый, гладко выбритый подбородок. Пиджак его, брюки высохли и, хотя имели изжеванный вид, не могли теперь скрыть могучие, обвисшие плечи, сильные формы жилистого, словно литого тела. Воротничок рубахи был очень грязен, и на нем не хватало пуговицы.
— Что ж, Маруся, приготовь закуску, — обратился Артем к жене.
Человек уезжает, неудобно отказаться. Зачем только Зил, в самом деле, зря тратит деньги! И так могли бы проводить. Сам Артем выпивал редко: боялся втянуться. А оказывается, у Максы кое-какие рублишки шевелятся в кармане? Откуда раздобыл? Обокрал кого по дороге? Или «свои» дали? Когда «вор-законник» освобождался или шел в побег, его из «общага» — коллективного котла — снабжали изрядной суммой.
На столе появились соленые грузди, собственные помидоры с участка за городом: они у Люпаевых дозревали на окне. Все это вместе с уразовским сыром, лечом было аккуратно уложено на тарелочки. Маруся выпила только полрюмки и наотрез отказалась продолжить «веселье». Она стала одевать дочку, говоря, что полчасика погуляет с ней в сквере: пусть тут уберут со стола и не сорят. Продолжая неслышно ворчать, Маруся вышла, кинув сердитый взгляд на мужа и гостя.
Мужчины остались одни. Абажур из красной бумаги бросал отблески на скатерть, тарелки. Окно с улицы занавесила тьма.
— На поезд не опоздаешь? — прожевывая груздь, спросил Артем.
Уразов наполнил оба лафитника.
— Вот что, друг, — сказал он, когда выпили. — Выручил ты меня, и я по гроб не забуду. Принял как брата. Но уж теперь выручай до конца. Понимаешь, без документов нету мне жизни. Приди на завод, сразу спросят: ваш паспорток? Верно?
— Чем же я тебе могу помочь? — недоуменно поднял брови Артем.
— Ничем особым. Дай только перебыть пару деньков.
Уразов сделал вид, будто не заметил, как помрачнел хозяин, и, наклонившись к нему, держа у груди растопыренную руку, с жаром продолжал объяснять:
— По дороге из колонии я достал паспорт. Не буду трепаться, что нашел: тряхнул одного пьяного. Теперь мне надо только прописаться. Понял? Прописаться, и все. Нынче в ресторане я с одним жучком познакомился. У него есть дружок-домоуправ, закладывает за воротник, за сотнягу-другую что хочешь сделает. Фотокарточку я переменил, печать подрисую. А потом «потеряю» паспорт, внесу штраф и получу новенький. Понял? Без этого петля.
— Неудобно мне тебя держать, — подумав, сказал Артем. — Домоуправ у нас въедливый. Разговоры пойдут. Как бы кто не прознал. Разве тебе это надо?