— Мост провалился — это одна беда, — угрюмо сказал Молостов. — Есть и вторая: наш Чашинский участок теперь совсем отрезан от камня. Снабжались мы только Окаевским карьером. До ближнего, после него, Терехинского без малого тридцать километров, а видите, какая погода? Из-за грязи туда ни пройти, ни проехать. Хоть совсем работы приостанавливай.
— Почему же у вас с осени так мало заготовлено камня? — вспыхнув, грубо спросил Камынин. — Ведь вы отлично знаете: успех стройки в основном решает камень. Я вам напоминал: берегите зимние фонды. На некоторых участках они сохранились.
Такие участки действительно были, но лишь на моданской дистанции. Там еще обходились камнем, добытым в карьерах с мая.
— Вы должны знать, — недружелюбно ответил Молостов, — что я здесь зимою не был.
Как и окружающие, Камынин понимал, что техник прав. Однако Андрею Ильичу уже мерещилось, что слух о романе между его женой и Молостовым разнесся по трассе; теперь все, наверное, считают, что он, как начальник строительства, должен быть особенно щепетильным с районным техником, чтобы не подать никому повода к подозрениям, и это его бесило. Притом Молостов был просто хороший, инициативный работник, придираться к нему не имело никакого смысла, и это положительное качество еще сильнее раздражало Камынина.
— Надо было, товарищ Молостов, настойчиво сигнализировать о прорыве, — сказал он сердито. — Наконец, обратиться лично ко мне. Не знаете, как это делается? Где ваши рапортички?
Хотя люди видели, что Камынин придирается, симпатии большинства все же были на его стороне. О романе действительно знали не только на одном Чашинском участке, и народ понимал чувства Камынина. Его глубоко уважали, и если на трассе кто и хихикал, то втихомолку.
Боясь взорваться, наговорить технику лишнего, Камынин круто повернулся к Хвощину:
— Как же вы, Николай Спиридонович, так посадили Чашинский участок? Мост обвалился, камня нет. Ведь это фактически срыв работ, и я вынужден буду информировать обком. Успокаивали меня весь май и половину июня: «Со стройматериалом порядок», а что получилось?
Двадцать минут назад Хвощин решил, что правильно обрезал главного инженера. Восприняв сейчас его новое заявление как продолжение «наскока» и желая закрепить свою позицию, он по-прежнему властно и начальственно бросил:
— Люди на ровном месте и то спотыкаются. А у нас такая большая стройка впервые: кто тут не ошибется? Уж и большой грех? Рядовые издержки производства.
Камынин понял этот маневр. Хвощин идет напролом? Что ж, в таком случае придется раз и навсегда указать ему, что на стройке он, Андрей Ильич, главный руководитель и все обязаны считаться с его распоряжениями.
— Тут не издержки, а кое-чего похуже. Суть в том, что существует два метода работ. Один — рывок. Вы пошли этим путем, надеясь в кратчайший срок закончить укладку шоссе, получить призы… снять пенки. Отведать пенок — еще не значит напиться молока. Ведь у вас сразу появились участки-передовики, искусственно созданные за счет остальных участков. Я не считаю это правильным. Подлинное соревнование должно проявляться в одинаковых условиях для всех. Да, я знаю, что над вторым методом, которому следует моя дистанция, вы смеетесь. По-вашему, мы черепахи, нерационально тратим время на завозку песка, камня, на строительство подъездов, ремонт дорог к карьерам и отстали от вас. У нас нет огонька, размаха… все идем в ногу, с небольшим разрывом. Я желаю вам успеха, Николай Спиридонович, трасса — наше общее дело. Но время покажет, кто работал правильнее. И еще не забывайте, что есть такой термин — штурмовщина… Привыкли давать безответственные обязательства, а об отчетности не заботитесь. Прошу завтра на совещании доложить мне, что вами предпринято для выправления дел у чашинцев.
Все время, пока Андрей Ильич говорил, он стоял спиной к Молостову, и ему казалось, что техник самодовольно посмеивается над ним — обманутым мужем. Камынину ненавистен был взгляд Молостова, его большие сильные руки, красивый рот, ослепительные зубы, само присутствие. Поворачиваясь, чтобы идти к машине, Андрей Ильич вдруг сорвался и, заикаясь от гнева, бросил ему: