— Ловко, — одобрительно сказал кто-то.
Протасов подошел к урне, бросил туда докуренную папиросу, говоря на ходу:
— Слух есть, ты и с моданскими хозяйственниками все связи пустил в ход: что трассе нужно — в большинстве к тебе, на квашинскую дистанцию, идет.
— Пустое болтают. Скрывать не стану: знают меня по области, что попрошу — сделают. Мы держим переходящее знамя — вот кое-кто и пытается замарать.
— Что ж, выходит, прав был он, — кивнул Протасов на заведующего промышленным отделом обкома. — Тебя надо было выдвигать начальником стройки? Стало быть, ошиблись?
Внутри здания раздался продолжительный звонок.
— Перерыв кончился, — проговорил кряжистый бригадир.
Передовики потянулись в здание. Протасова взял под руку редактор областной газеты. Хвощин остался сзади, его окружили.
— Значит, дорожный бог, перемены у вас будут на трассе? — громко спросил председатель «Победы». — Жидковатым оказался молодой руководитель?
Хвощин не ответил и лишь усмешливо сощурил глаза.
— Супротив тебя разве устоять? — Председатель крепко сжал его руку повыше локтя. — Дока мужик. Помню, помню, чай, вместе вот тут в совпартшколе гранит науки грызли.
— Я еще не забыл, как мы с тобой и в церковноприходскую бегали. В селе Богородском. Сумку через плечо — и айда.
— Было.
— Что, Николай Спиридонович, — подошел к Хвощину знакомый уполномоченный из Министерства заготовок. — Тебя еще куда-то выдвинули?
В другой группе говорили:
— Слышно, Камынина с работы снимают: затянул стройку. Что ж, верно.
Каменное крыльцо совпартшколы опустело.
Душные грозовые облака, казалось, давили землю, зной жег насыщенные влагой проплешины у заросших жирной лебедой и дурнопьяном заборов, чистые, будто вымытые с мылом тротуары, стены кирпичных домов, видные издалека новостройки, башенные краны. Шумно проезжали машины, от бензинного перегара едко першило в горле.
XXXII
Утро выдалось ясное, горячо лучилось солнце, в лесу гомонили птицы. Казалось, теперь окончательно установилась сухая погода.
Чашинцы заготавливали валунник за Бабынином. Они рассыпались по овражкам, косогорам, собирали камни в мешки, наваливали на мокрые, грязные носилки и ссыпали в кучи. К этим кучам, внушительно покачиваясь, подходил скрепер и как будто слизывал весь камень, вместе с грунтом перемещая его в свою ковшеобразную утробу. Из кабины выглядывало веселое, широкое и чумазое лицо Сени Юшина.
На дальнем участке Молостов заметил Варвару Михайловну, направился к ней. Огибая широкие лужи, она собирала булыжник в подол халата, надетого поверх шерстяного платья. К сапогам ее налипли жирные пласты глины, затрудняя движения. Над лугом с пронзительным криком пронесся кобчик.
— Вот где состоялось наше свидание, Варя, — весело сказал он и, нагнувшись, поднял небольшой камешек. — Все время нам мешали тучи, но, видно, не зря нынче вышло солнце.
Они находились в неглубокой ложбинке, скорее буераке, поросшем чахлыми кустиками неприхотливого ивняка. Ни одного лагерника не виднелось поблизости. Варвара Михайловна не ответила на шутку Молостова; глаза ее смотрели печально, рассеянно, полные, подкрашенные губы не тронула даже легкая улыбка.
— Что случилось? — с беспокойством спросил он. — Ваш муж вчера утром приезжал, наверное, поссорились? Вы ему сказали о нашем решении?
— Мы перебросились всего несколькими словами… совсем о другом, — проговорила Варвара Михайловна, и голос ее звучал странно мягко, приглушенно. — Видите, какая погода? Вон уже опять дождевые облака набегают, к обеду может полить. Васятка простудился, сильно кашляет. Завтра повезу его в больницу. Только не в город, как я раньше хотела, а в деревню, к бабке. У нас рядом, в совхозе, есть врач.