— Н-нет.
Шея у мужа была сильная, красная, и вдруг Варвара Михайловна почувствовала, что, несмотря на взятый им мягкий тон, боится его. «Как же глубоко я виновата! — с ужасом, вся холодея, подумала она. — Ведь я в этом доме почти чужая!» Здесь каждая обжитая стена, каждая вещь, приобретенная ею и Андреем, говорили о том, что она им изменила, хотела уйти, бросить их. Может, слишком поздно завела и этот разговор? Примет ли ее обратно семья, квартира? Андрей Ильич давно перестал улыбаться, смотрел требовательно. И Варвара Михайловна почувствовала себя будто на суде, на домашнем суде. Она не заметила, как отбросила наигранный тон, заговорила медленно, словно вглядываясь куда-то:
— Он мне запомнился еще в марте, когда возвращалась от мамы в Чашу. Помнишь, ты меня в Доме колхозника встретил? Мне тоже захотелось работать на трассе, строить шоссе: он меня как-то взбудоражил своей энергией… да и судьбой разжалобил. Конечно, поездка забылась бы, но, будто на грех, я попала с ним на один участок. Нарочно таких условий не создашь: лес, чудесная погода, все время вместе. Я увлеклась. Я боролась с этим чувством как могла… да что говорить, Андрей: я сильно виновата перед тобой. Ведь я уже совсем, совсем решила уйти, создать новую семью. И как бы тебе объяснить? Время, что ли, меня вылечило? Когда прошло первое опьянение, я стала смотреть по-иному. Понимаешь, вы часто были вместе, и я невольно сравнивала. Павел красивый, интересный, и характер у него… и все-таки мы были точно две реки при впадении. Видел, наверно? Одна коричневая течет, другая — зеленая, и долго не могут слиться. Ты для меня не только муж, отец Васятки, но и духовно родной. Мы еще девять лет назад понимали друг друга с полуслова, у нас были одинаковые запросы, а с Павлом у нас нет общего языка. Особенно я это почувствовала, когда ты приехал поздравить с днем свадьбы. Я ведь видела, как ты страдал, а был нежен: я позавидовала такой любви, мне стало стыдно. И в деревне я поняла, что не могу без тебя. Ну, а потом Васятка. Из-за него одного трудно было бы разбить семью. Поймешь меня? Простишь?
Она не передала мужу, что в деревне мать всецело встала на его сторону, всячески урезонивала ее не оставлять Васятку без отца. Сильно повлияло на Варвару Михайловну и одно происшествие. За их речкою начинался большой заказной бор; там в сторожке парень лет девятнадцати убил отчима-лесника. Отчим не раз в пьяном виде выгонял его из дому, с топором искал по кустам, грозил зарубить. В этот день за обедом совершенно трезвый лесник кинулся на пасынка с кулаками, а тот выскочил из-за стола, сорвал со стены ружье и выстрелил из обоих стволов. Варвара Михайловна не могла не заметить, что Молостов не принял душой Васятку. Мальчик же вообще явно чуждался его, часто вспоминал отца, особенно когда видел проезжающий газик.
— Павел мне в деревню письмо прислал.
Она принесла из передней дамскую сумочку, достала серый конверт, протянула мужу. Андрей Ильич лишь покосился на конверт, но не взял его. Он сидел, не меняя позы, долго молчал, наконец глухо спросил:
— Значит, это… произошло случайно?
— Что «это»? — вырвалось у нее.
В зрачках его блеснул бешеный огонек, две резкие складки залегли над переносицей. Вероятно, желая взять себя в руки, Андрей Ильич опустил голову, и Варвара Михайловна впервые заметила, что у него на лбу сильно поредели волосы. Это почему-то вызвало у нее большой прилив жалости, захотелось поцеловать мужа именно в лысеющее место, но она не посмела.
— Ах ты, глупенький, — засмеялась Варвара Михайловна и тут же отметила, что и смех у нее фальшивый, и она сама себе противна. — Что ты тут один навыдумывал? Мы не были тем, ну, что называют любовной парой. Постоянно… — У Варвары Михайловны недостало решимости рассказать о прощальном свидании в лесу, и все же она еле слышно добавила: — Хотя это оказалось случайностью.
Он ни разу не перебил объяснения жены. Выслушав, глухо сказал:
— Как тяжело.
Варвара Михайловна не отозвалась, и в комнате наступила гнетущая тишина. На стене в резном кленовом ящике тикали стенные часы, отбивая пульс времени. За открытым окном густое августовское небо прорезал розовый хвостатый свет упавшей звезды. Из палисадника невнятно пахло увядающими левкоями, табаком, свежестью летней прохладной и уже немного сырой ночи. Засыпавший город был освещен редкими огнями, где-то на соседней улице неожиданно родились звуки мандолины, мужской смех и затихли: видимо, кто-то прошел.