Даже отец Вадим, кажется, был огорчён до слёз. Но Саша шёл от исповеди успокоенным. Больной орган ампутировали, а анестезия ещё не прошла, поэтому теперь не болело, но и не ощущалось ничего. Стоя на Литургии на привычном месте на левом клиросе и подпевая хору, он думал о том, насколько премудр Господь, помогающий нам иногда распутать самые невероятные узлы, которые мы так старательно напутываем из собственной жизни. И почему-то он понял, что, будь Лида жива, она не вернулась бы. Привычная обстановка, рутина, суровая тётка, привыкшая держать племянницу у своей юбки - если всё сложить вместе, то получится непреодолимый ком препятствий, который не пустил бы Лиду обратно к нему. «Не надо было её отпускать», - отголоском той самой страшной боли мелькнула в голове мысль. Но он тут же отогнал её от себя. «Глупости! Конечно, вернулась бы! Она же обещала! И это не было обманом или уловкой, она изменилась с тех пор, она взаправду полюбила его, ждала от него ребёнка, чувствовала вину и очень хотела вернуться. Так было больнее, но Сашина внутренняя интуиция подсказывала ему, что так было правильнее.
С того момента юноша знал, что долго не проживёт. Потому что Господь милосерден и не оставит его здесь надолго. Тем более, что окружающая пустота отзывалась в сердце тупой и ненавязчивой болью. Это уже не была та ни с чем не сравнимая боль, которую он испытал, осознав, что произошло на Октябрьской железной дороге на подъездах к Москве (а Лида, наверное, уже успела позвонить тёте и сказать, что подъезжает... Но об этом уже совсем невозможно было думать), но это был её отголосок. «По симптомам похоже на инфаркт», - подумал вдруг Саша. Но откуда взяться инфаркту в девятнадцать лет? Глупости это всё.
Литургия закончилась, надо было идти на обед. А после обеда - свободное время, и делать нечего, и никто не ждёт в Митрополичьем саду на скамейке под радужным зонтиком... Но ведь по-прежнему есть и сад, и скамейка, и целый большой неласковый город, в котором каждый уголок теперь ещё роднее, чем раньше, и серое низко нависшее небо (чем ниже, тем ближе Лида: она ведь теперь там. Наверное, строит дом для них с Костиком. Так зачем же заставлять её ждать?). Значит, нет повода для скорби, а есть только для умиротворённого ожидания. Пустота заполнялась светом, и по мере того, как тиски, сжавшие его сердце неделю назад, ослабевали, идти становилось всё тяжелее. Странно: он думал, будет наоборот. Но нет, теперь каждый шаг давался ему с трудом, и, не дойдя до трапезной всего нескольких шагов, он упал на руки подоспевших друзей. Попросил вынести его на воздух, в Митрополичий сад. Там легче дышалось. Ему казалось, что небо, совсем теперь голубое, потому что день выдался солнечным (а как же иначе? Там ведь теперь Лида, она счастлива и ждёт его), взлетело так высоко, что сквозь верхушки деревьев видно всё целиком. Кто-то сбегал за священником, и тот, приняв во внимание серьёзное положение, всё-таки поднёс Саше Святые Дары. Юноша принял их с чувством и со смирением, не возражая. Вспомнил, как в храме, на клиросе, загадал, что если доживёт до конца Литургии, значит, Господь принял его раскаяние и простил. Поэтому не было страшно, поэтому принял Святые Дары. Столпившиеся вокруг него товарищи (в чёрных подрясниках они казались ему любопытными галками, окружившими кусок чего-то съестного) пытались что-то у него спросить, узнать, лучше ли ему и чем можно ему помочь, но Саша уже не слышал их. Он смотрел в небо широко распахнутыми глазами и в первый раз за эти дни от души, всерьёз молился. И тут он увидел, что небо стремительно полетело назад, вниз, но не давило и не пугало, а ласково обволакивало своей всепрощающей синевой, как будто хотело обнять и унести поскорей из этого жестокого мира, где есть грех, и смерть, и сходящие с рельсов поезда. Почувствовал, что скамейки, на которую его уложили друзья, под спиной больше нет. Хотел обернуться, посмотреть, где земля, но понял, что лучше не надо. Земля уплывала в голубоватую дымку, становясь всё меньше и меньше, а со всех сторон окутывала нежная, добрая, успокаивающая синева неба, из которой изредка ещё возникали в тумане встревоженные лица друзей и глубокомысленное - отца Вадима, вполголоса по памяти читавшего отходную, - но потом и они исчезли. Осталась только эта нестерпимая синь - и радость. Необъяснимая, но полная, нерасторжимая с этим небом, бесконечная и безбрежная. Она по миллиметру заполняла всё Сашино существо, и ему казалось, что он - уже не он, а тоже часть этой радости и этого неба.
В следующее мгновение вокруг было только небо.