Осень прекрасна ежесекундно меняющимися днями и воспоминаниями.
Осень - это Средиземье.
В шестнадцать многое кажется само собой нужным и необходимым. Нацепить наушники и отправится на край города. Пройтись по старому кладбищу, осенью строгому, желто-бело-черному, постоять и посмотреть в глаза любимых людей. И отправится к уставшему черному зеркалу родной старой речки. Шуршать умершей охрой под ногами. Десять километров вдоль берега легко станут лигами Арагорна и Бильбо. Чистый, как может быть только осенью и прозрачный, как цейссовская линза, воздух. Шелк паутины, упавшей на лицо и ее испуганный хозяин, пересаженный на березу. Ленивое ворчание мерно бегущей непроглядной воды и ее последнее прощай перед зимним сном. Только в шестнадцать можно представить орка за рябинами и погладить одинокий темный дуб как друга.
Осень - это правда.
Тихо опадающий багрянец не спрячет за собой ничего. Трещины домов как шрамы на лицах. Не купленные теплые куртки как застывшие зарплаты бюджетников. Только мусор газонов вдруг элегантен под умирающим золотом листьев. "Зеленка" уже не прячет врага и пули весело впиваются в черные застывшие деревья и испуганное тепло человека.
Осень - это музыка Грига.
Ее серебряные нити звучат открыто и тихо. Уловить их стоит только из-за уходящей невесомой красоты самой жизни. Хруст первого льда под каблуком как треск рвущегося времени. Обжигающие морозы и режущие вьюги уже стучатся к дверь, но пока есть безграничный горизонт синего чистого неба в золотой окантовке осени. Моргни - день долой, моргни еще раз - желтое станет серо-черным. Ловите осень, чья красота так хрупка.
Шевчук
Последняя осень юности и моих девяностых случилась в девяносто седьмом. Следующий листопад уже отдавал армией, неистребимым запахом ваксы для кирзачей, сечки, липнущей к пластиковым мискам, пыли старых караулок и, совсем немного, свеже-горячими звездюлями.
Падающее и хрустящее под ногами золото последней осени легко-беззаботной жизни пахло кострами, помадой, что не найдешь в «Золотом яблоке» или «Рив-Гоше», шариковыми ручками ненужных занятий в каблухе и чем-то вроде любви. И умирающими надеждами на совсем уж последнее чудо вроде бы помершего, но порой воскресающего детства.
Коммерческие ларьки еще вовсю царствовали на улицах, совершенно не собираясь никуда уходить, не уступая места даже отдельным табачным киоскам. О «Магнитах» с «Пятерочками» никто слыхом не слыхивал, равно как про сетевые супермаркеты на каждом пятачке свободной земли. Пачка ЛМ стоила три с половиной рубля в комке и, порой, трешку у бабок на рынках. Особенно если купить там же семечек, любовно досыпаемых в бумажный кулек.
Пейджеры в больших городах готовились подвинуться перед мобильными, тогда еще прочно называющимся сотовыми, а стандарт ДжиЭсЭм тогда показался бы не иначе, как названием чего-то вроде видака. Про Децла никто слыхом не слыхивал, а мистера Малого уже давно забыли, «Каста» еще носила широкие штаны в ростовских подворотнях, слушая Оникс и прочих давно забытых героев гетто.
- Надо съездить на сейшн!
А то, еще как надо. Мы слушали рок и метал, устроить хренов расколбас хотелось до жути, а из концертов был только Металлики по второму каналу и прочие записи хренового качества, переписываемые друг у друга, если плейер мог писать.
В ту осень, с ее тонко-липкими паутинками, прозрачно-дышащим воздухом близкой войны и остатками юности, сгорающей у тысяч ничего не подозревающих пацанов, Юрий Юлианыч Шевчук решительно, не жалея себя, колесил по стране, как бы подозревая новую волну рок-музыки в стране. В чем-то будущий оппозиционер не ошибся, а концерт его оказался как раз в тему.
В уже давно забытом две тысячи каком-то году на наш «Рок над Волгой» приехало где-то с полмиллиона человека, желающих наблюдать на халяву Раммштайн. Юрий Юлианыч в девяносто седьмом был куда круче. Это мы поняли немножко потом, когда пришло время.
Та осень была сказочна, как по заказу: золотая, прозрачная и чистая, пахнущая только листвой, лежалой и горящей в огромных кострах, звучащая еще чистыми, не сухими от сигарет, жизни и усталости голосами девчонок, перекатывающаяся между пальцев не хуже песка в часах-клепсидрах, иногда применявшихся в школах. Она была именно такой, но не ощущалась, оставшись в прошлом году, превратившись, как в стихах Крупнова, во что-то, тянущее назад. Депрессия, из мудреного и глупого американизма, вдруг становилась ощутимой и шершавой наощупь, воняющей яркими страхами, имеющими привкус крови и пороха с металлом. Я боялся дедовщины и почему-то не думал о войне.