Дождь не может идти вечно. Брендон, став Эриком Дрейвеном, растворился в целлулоиде кинобабин, пленке видеокассет, ломкой плоскости дисков и пикселей цифрового формата. А слова остались.
Дождь - это романтично, красиво, холодно, мокро и еще пять тысяч разных реакций на воду, летящую с неба. Начинается не вовремя, ровно когда на ногах что-то легкое, и хочется солнца и тепла. Без дождя невозможно, дождь как часть тебя, и не как иначе. Где-то его ждут как саму жизнь, где-то молятся всем подряд, призывая и с надеждой смотря в небо. У нас здесь он просто есть. Как та самая часть себя.
В семнадцать, в девяностых, дождь хлестал по стеклам электрички, часто таскавшей в Самару. Самара казалась чем-то недостижимым и почти Эльдорадо для души. Желтые и серые деревья за окном были точь-в-точь как настроение. Появись эмо на десять лет раньше, а не в 2007-ом, мало ли как вышло. Жизнь рушилась, впереди был только мрак и безысходность. Душа рвалась к любви и наслаждениям, а реальность ставила на место повесткой военкома.
Через два с половиной года, на мои двадцать, мы переезжали. С Аргуна к Ведено. Подарков оказалось целых три. Половина блока «Петра Первого» и выгрузка из старого хмурого «камаза» двойного боезапаса а высоту в тридцать метров. Пешком, по двое на снарядный ящик, с их чертовой толстой проволокой вместо ручек. Третий подарок обрушился на нас ночью, снеся закрепленные плащ-палатки и чуть не смыв под горку вещмешки. А с утра вокруг вылезла первая «зеленка».
В двадцать два дождь стучал по крыше будки охраны на рынке. Мерный ритм капель и блеск разводов стекла, выходящего на дорогу с ее автомобилями, старый кассетник и новый альбом Моби. Дожь пах осенью и надеждой на хорошее в будущем. А вовсе не рыночной вонью неубранных фруктов в палатках.
Через десять лет лихой и быстрый майский, где-то у Салавата, превратил небо, горизонт и поля во флаг Башкортостана. Бирюза огромной опрокинутой чашки без единого облачка, молочный опал ее нижнего края и изумруды травы, шелестящей мокрыми волнами внизу.
Год назад пролетающий «патриот» чуть не окатил грязью. Пробка у реалбазы и вот ты топаешь по мосту, накинув капюшон. Дождь стучит по плотной ткани и разлетается алмазной крошкой о пролетающие серые силуэты на дороге. «Патриот» накатил снизу, сердито ворча движком, и примерился к длинной луже, вдруг оказавшейся справа.
То ли водитель воспитан, то ли что, но он притормозил. И злиться на дождь совершенно расхотелось. Это же дождь. А где-то его нет. Совсем.
Утро, осень, пассажиры
So let's dance like we're David Fucking Bowie
От конца Льва Толстого и одновременно на север и на юг. Да-да, именно так. Тиак-так, тик-так, это утро.
So let's dance like we're David Fucking Bowie
Come on, come on
Улица Льва Толстого заканчивается у самого высокого вокзала Европы. Отсюда, подбирая зевающих боевых офисных бурундуков и стеклянно-глазых и немногословно-суровых редких рабочих, на север и юг города Кинель, через Москву и Победу, катятся автобусы герцога самарских городских маршрутов, сто двадцать шестого.
Тик-так, тик-так...
Короткие мягкомордые "хёндаи", серо-белые, с сине-желтыми большими наклейками по бортам, шелестят покрышками уверенно и осознавая собственную важность.
Два часа, с пол-седьмого утра, их ждут, жаждут и проклинают. А как еще? Не успеваешь на работку, тупил до двух в контактике, в вайбере разбирали с девочками дополнительные уроки старших, переключившись к двенадцати на козломужиков или кто-то у нас тут шпилил артой до трех? Виноват клятый стодвацатьшестой и его водятлы, не иначе. Тик-так, тик-так...
David Bowie, David Fucking Bowie
Of darkness and disgrace
We are the human race
Очень они разные, эти капитаны утренних газовых каравелл.
Чёткий. Подтянутый, вежливый, не гоняющий и всегда аккуратно подстриженный. Как будто каждый вечер ровняет сам себя триммером перед зеркалом. Гвардейская выправка и увесистые кулаки. У него под ногами никогда не скрежетнет пивная банка или рассыпанные чипсы с семками.
Виктор Петрович Баринов. Издалека вылитый актер Назаров, так же агрессивно шевелящий густо-чёрными усами. Совершенно неприлично жадный, набивающий салон до состояния прибалтийских шпрот сразу после разрешения ввоза в Россию.
Нервный. Жутко неуравновешенный кадр. Погонять наперегонки с конкурентами ему как два пальца об асфальт. Много работающих наушников в салона? У-у-у, фак йе-е-еа... он страстно любит не заезжать в аппендикс у Товарной, истеря в случае замечаний: я говорил, говорил!
Сталинский сокол. Полагаете, его автобус единственно красен и на нем ласково улыбается усатый мингрел с орденом Победы? Бинго! Вы угадали, да-да. Его любят утренне-непонятные бабульки, доезжающие до Безымянки и растворяющиеся в рассветных сумерках своих загадочных путешествий.