Дождь нагнал в самом конце дорожки, у дырки вместо бывшей калитки, подстегнул уже не каплями, уже настоящими струями, тугими и хлесткими.
- Ай!
Там сидели какие-то, но спокойные, под оставшейся крышей, с девчонками и пивом. Брякали на гитаре, курили, пьяных и наглых не оказалось. На нас почти не косились, так, проводили взглядами, когда неслись мимо за саму сцену, где, ломаный временем и девяностыми, торчал огрызок козырька.
- Сюда!
В проем с заваренной дверью почти втиснулись, успев лишь поймать расходящегося ливня. Расходился тот прямо на глазах, хлеща мокрыми и гнущимися от ветра кустами, бурля побежавшей водой и блестя большими пузырями в лужах, растущих прямо на глазах.
Вместе с дождем росло неожиданное остро-электрическое напряжение и давление. У меня. И не в голове, а гораздо ниже. Слишком тесный проем, слишком тонкое платье, слишком теплая она, прижимающаяся… спиной. Вот давление и росло.
В щели стальной толстой двери долетал разговор на сцене. Только его и не слышалось. Сильно стучало в ушах, отдаваясь по всему телу. А она молчала. Только поправляла мокрые волосы и не отодвигалась.
Самое страшное с женщинами это крохотный момент самого первого раза. Ты не можешь не бояться. Особенно в семнадцать. Особенно с второкурсницей, вернее, почти третьекурсницей. Бояться неловкого и неумелого себя. Бояться обидных взгляда из-под нахмурившихся и недоумевающих бровей. Бояться совсем ненужных слов непонимания.
А тогда страшно не было. Совсем. Дождь бил сильнее, стуча разрывами и барабанной дробью по стонуще-старому козырьку. Она не отодвигалась, даже стала еще ближе. И чуть дрожала сама. Почему? С чего? Мы же и не были никем друг другу, просто знакомые через кого-то, встретились и напросился ее проводить.
У нее губы были теплыми и очень мягкими. И хорошо, что маленькая, просто из-за спины чуть нагнулся к ее поднявшемся навстречу лицу. И первый закрыл глаза. И первый открыл, когда понял простую вещь: только что мои руки оказались на ее бедре и животе. Под платьем. А она только крепче обняла за шею с головой. И прижалась всей собой. И только помогла, когда вдруг понял, что тут даже и снимать ничего не надо. Только поднять вверх платье и потом подвинуть в сторону совершенно мокрый и теплый шнурок.
Наплевать на разницу в росте, возрасте, опыте и всем остальном. Она подалась навстречу, взяла в свои… свою, руку не желающее гнуться из-за давление и показала - как сейчас нужно.
Вздрогнула, широко раскрыв глаза, когда к нам присоединился дождь, теплый и такой неожиданный летний дождь, подстегнутый хулиганским ветром. И потом вздрогнула еще раз, чуть раньше меня, молча, не смотря в сторону голосов за заваренной дверью или прохода у кустов. Дождь ведь, никто никуда не пойдет.
А моя очередь дрожать пришла сразу за ней. Вот честно, чуть не упал из-за дрожащих ног.
- Стой!
Что? А…
Дождь заканчивался, но с козырька еще лило мимо нас водопадом. Под ним ее рука стала чистой и блестящей.
- Мне надо на электричку успеть. – Она улыбнулась. – А потом в Москву.
- А?..
- Второй год таблетки пью, ты чего?!
По лужам домой она шлепала босиком, несла в руках босоножки. А я хлюпал промокшими насквозь кроссовками.
На электричку успели, сумка оказалась не тяжелой.
В Москву, наверное, попала.
И больше никогда не увиделись.
Маяки, маркеры, время
Умение фотографировать не равняется щёлканью камерой смартфона. Поймать в объектив что-то красивое и раскрывающееся не сразу, настояще-нужное, но прямо сейчас кажущееся не важным, умеют немногие. И возможность иметь «зеркалку» не делает из вас фотографа.
Память не поддаётся осмыслению и не открывается альбомами флэшки с терабайтами записей. Память намного круче любого устройства ограниченного объёма информации. Память может показать вам самую лучшую и точную панораму, никогда не застывшую поверх пожелтевшей фотобумаги, выцветшего квадратика из «полароида», пока ещё яркого стоп-кадра «кодак-экспресса» или бездушно-холодно-чёткой картинки монитора.
Может, но не сделает это по щелчку, желанию или просьбе. Память куда сложнее любых электронных устройств и в неё не стоит погружаться с веществами, осознанными сновидениями и прочей ерундой. Память можно тренировать, но чаще всего она срабатывает неожиданно, как давно поставленная и забытая мышеловка.
Вот-вот ничто не предвещало беды и… Глядя на незаметную деталь пейзажа, проехавшую машину или услышанный отрывок песни из чьих-то невесомых наушников даже останавливаешься. Это как вспышка перед глазами. Яркая как фейерверк и такая же легко сгорающая, ощутимая кончиками пальцев, втянутым запахом и перекатившимся вкусом, именно такая память лучше всего. Её не записать, не оставить с собой материализованной, но от того она дороже. Она идёт ко всем как корабли на свет маяков, рождаясь из-за вдруг проявившихся и почти забытых маркеров-меток-вешек, индивидуально-личных.