- Маша, а что вы такая довольная?..
Так было на собеседовании.
- А я только с развода. Наконец-то развелась.
И все. Больше вопросов к жизнерадостности не возникало.
Не знаю почему, но когда она веселится, или наоборот, то можно увидеть её не такой. Лёгкая амазонка с вуалеткой, костюм для верховой езды, высокие сапоги, мужская посадка в женском седле. Когда никто не видит. И вперёд, через луга и поля, быстрым намётом, перелетая ручейки и стволы деревьев на лесных тропках. Ветви берёз с клейкими листами аккуратно, стараясь не задеть, касаются лица, радостного, с широко вдыхающим запах свободы и вольный ветер носом, слезами, выбиваемыми им из глаз. Тесно ей здесь, хотя она и старается быть стандартной офисной мышкой, Маша, которой для веселья не нужно даже её любимое игристое вино.
Почему-то именно такие мысли, когда нет постоянного трезвона, вызывает у меня Машка, хулиганка в детстве. Это видно. Такой маленький шрам, который у неё над бровью – не заработаешь, играя в куклы. И он, наверное, не один. Наверняка на коленках их много, маленьких, еле видимых тоненьких белых ниточек.
Возле крайнего окна хмурится и что-то ищет в Сети Алексей. Вот он, самый надёжный и идущий до самого конца. В работе, я имею в виду, а не в чём-то другом. Мы с ним не общаемся там, снаружи офиса. Ему шансон, мне хардкор. Строгие рубашки и свитера у него, брюки-милитари и удобные майки у меня. Но так оно было всегда. Если вспомнить Кольку, с которым судьба свела нас на войне, то что? Много ли было общего? Нет. Так и с Лёхой. Он упорный.
Глядя на него, строго-лысовато нахмуренного, так и тянет накидать на бумаге силуэты то ли гнома-пехотинца, то ли сержанта ландскнехтов. Подрисовать бороду, небольшую, чтобы не смог никто схватиться рукой. В кожаном, просторном камзоле, штанах с вырезами, и тяжёлых, подкованных сапогах. С обязательным «катценбальгером» на широком боевом поясе, секирой на длинной рукояти и орущего на толпу новобранцев. И махом выпивающего жбан пива или полгарнца водки одним махом и закусывающего ломтём ветчины с хреном.
Хороший он человек. Семью любит. Пацанов просто обожает. Дочку боготворит. Хочет дом и надёжный внедорожник. И ведь сделает, я знаю. Долго, с проворотами и пыхтением, но добьётся. Это точно.
Сергей… это персонаж. Взрослый, опытный, со всяческими регалиями, должностями и «Субару» внизу. Сам себе на уме, постоянно пытающийся подколоть того, кого считает пониже себя уровнем. Хотя, в последнее время не получается. Пришедши большим и сильным ледоколом туда, где можно расшибить лоб и не получить толку, стал плавучей мастерской. Вроде бы она и нужна, но можно и до доков потерпеть. Так и с ним.
Увидеть его в разрезе того, что могло бы быть в царстве Фантазии? Хм… тяжеловато почему-то. Интересный и начитанный человек, имеющий за спиной много жизненных поворотов и ситуаций. Но, я помню, как маска свалилась на пол, разлетевшись кусками терракоты, и наружу вылез обычный, похотливый и считающий себя Рокко Сиффреди средний, до конца не выросший, студент из общаги пединститута.
А ведь вижу. Серый человек в коричневом, длиннополом кафтане. Постоянно: то в городской ратуше, то в кафедральном соборе у отца-инквизитора, то в самом Санкто-Оффициуме. Стоит у стенки, подпирая её, попивая квасок из глиняной кружки, заедая ржаной горбушкой с лучком вприкуску. Здоровье бережёт, подлец. А потом. Закончив с делами, идёт домой, к розовой, грудастенькой домоправительнице в рюшечках.
Ну и фантазия у меня, прям хоть в киноиндустрию иди, на должность кастинг-мейкера.
А утро уже и закончилось. Телефоны трещат, мессенджеры квакают. Офис, ничего не поделаешь.
Новый Новый Год
Пол-января прошло, как ни бывало. Ёлки на мусорках квартируют с прошлой недели, световые скульптуры, дворовые фейерверки, гирлянды-перетяги и диодные узоры дорожных столбов заканчиваются вместе со снятыми растяжками «С Новым счастьем» бюджетных организаций. Даже пацанва не грохочет петардами, совсем как каникулы, растворившимися в прошлом. Праздник закончился, сменился новыми рабочими буднями. Как всегда.
Глядя, как со школьных окон пропадают снежинки, олени, ёлки и такие неродные Санта-Клаусы, месяц назад очень аккуратно вырезанные из бумаги, понимаешь Соломона. «Всё проходит, и это пройдёт», прямо универсальная отмазка от чего угодно и хардкорное подтверждение тщетности бытия, растворяющегося во времени. Это даже грустно, но…
…но как-то оставшись и дотянувшись из детства, порой видишь сказку. Сказка мигает разноцветными огоньками настоящих голубых елей, сборных металлических конструкций с торчащими ветвями, и пестрит любовно сделанными рисунками на метростанциях. В подземке работают последние романтики, помнящие советские новогодние традиции, не иначе.