В общем – мир вокруг меняется, киберпанк становится ближе, а Пасха, надо полагать, где-то окажется вкусной, сдобной и пахнущей детством.
Наличники Сысерти
Сысерть лежит рядом с Полевым. Сысерть и Полевская бажовских сказов – родина тёмно-заводского фэнтези, выдуманного сто лет назад талантливым сказочником с Урала. Правильнее, так-то, не Сысерть, а Сысерть, точно вам говорю. И здесь красиво.
Урала здесь не заметно в помине, седые уральские горки где-то в стороне, а тут холмы, холмики, холмишки и горбы, так и просящие назвать их сопками. Но таких мало. Здесь небо протыкает корабельная сосна, а рядом, как всегда красиво-романтично, потряхивают серьгами и шелестят листвой высокие стройные берёзы. Наверное, весной, в молодую зелень, тут прямо сногсшибательно, но и в золотую осень, когда единственный раз довелось коснуться родины Малахитницы, Коковани и остальных, смотрелось здорово.
Фантазии, созданные бородатым уральским колдуном, бродят неподалёку, скрываясь в мхах, воде и зелени парка. «Бажовские места» само собой пользуются любовью МинОбра и родителей школоты, а те, класть желавшие на дурных Золотых Полозов с бабками Синюшками, регочут стоялыми жеребцами, заставляя бажовские эфирные создания растворяться в прозрачном воздухе и сбегать под разлапистыми хвойными к Талькову озеру.
Терпежу молодой поросли давно ушедших уральских заводчан хватает добраться до бывшего карьера, где добывали тальк, а вот помолчать, любуясь обрывами и сине-зеленой водой – шиш. Ну, и это нормально, среднестатистические лосяши во все века дурнина дурниной – нескладные, отмороженные, гогочущие гусями и матерящиеся хуже сапожников.
Сысерть старая по мерками страны, строящейся где-то со времён Ивана Грозного, за жестокость прозванного Василичем и совсем молодая, если речь о временах всяких ранних версий Рюриковичей с Гедиминовичами. Сысерть, стоящая на озере, помнит Турчаниновых, и один из них смотрит на тебя ровно на приписанного к заводу мужичонку, попирая крохотную площадь у свежереставрированных каменных домин. Остатки завода почти готичны, а всякие перформансы породили инсталляции из специально сделанных манекенов в окнах, добавляющих градуса четвертьвековой кирпичной громаде, жившей делом, мастерством и жаждой прибыли. И, конечно же, классовой борьбой.
Сысерть очень русская, очень старая в своей духовности одноэтажных кряжистых домов за почти сибирскими заборами-заплотами, в частых кровлях из православного шифера взамен новомодному крашеному металлу, а ещё…
А ещё тут много наличников, настоящих деревянных кружев, как-то держащихся под напором непогоды, зноя, ветров, снежища и, конечно же, самого времени. Наличники Сысерти, где крашеные, где чёрные, где серые, немолоды, но от того их красота даже интереснее.
75-ый Мориса Тореза
Лет десять с небольшим, в нулевых и чуток в десятых, транспорт Самары часто узнавался не по номеру маршрута, а по цвету с моделью. Белый мерседес на кольце Антошки у педа? Семидесятый. Жёлтый богдан на площади Кирова? 247. Юркие 126-ые в Кинель чаще всего оказывались хёндаями. Двойная красно-белая татра ползёт по трамвайным путям? Стопудово двадцать третий.
677 ЛиАЗы, ветераны МинТранса СССР, пережившие девяностые, позвякивали на 44, 74, 75 и 80, катаясь далеко-далеко и добираясь даже до Дубравы. 75 бегал от Авроры до Смышляевки, возил бабок с дедками, студентов с окраины, зубчаниновских, работавших в городе. Бело-синие, иногда бело-красные, ЛиАЗы ехали по Мориса Тореза, не подозревающей о далёком строительном буме, дотянувшемся и до неё.
Через три с половиной пятилетки после пропавших 75-ых. Остались остановки с табличками и пара-тройка куцых китайских скотовозов, никак не тянущих на автобусы. Тогда же, году к 2010, от автостанции Аврора остались рожки да ножки, со временем полностью затянутые громадным торговым амбаром ТРК.
Очередной новый губер, свалившийся на головы самарцев с родины оружейных заводов, пряников да самоваров, нежданно-негаданно приятно удивил. Хотя бы какой-то движухой в общественном транспорте. Мне, зимнему пользователю сиротской ветки метро, оно стало ясно в самое волшебное время – в Новый Год.
75-ый спускался по Мориса Тореза, длинный, светлый, сине-серо-чернеющий боковой ливреей с самарской областью. Автобус назывался Лотос, народа внутри оказалось много, а навстречу ему, удивив до неприличия, пыхтел вверх брат-близнец. Через пятнадцать минут и километр с небольшим, уже на Промышленности, мимо прокатил, умилив почти до скупой мужско й в бороду, ещё один. Третий догнал на Победе, у моего метро, встретившись с возвращающимся напарником.