Назвать одну из утренних попутчиц девочкой все же не правильно. Девушка – да, не вопрос, максимум 23-25. Мы садимся и выходим на одних станциях, проезжая две и перемещаясь с улицы Победы на Гагарина. Нас таких каждое утро человек десять, едущих в одно время по разным делам.
Девушка-неко таскает уши на наушниках. Такие здоровенные наушники, дающие максимум звучания. Вот к ним и цепляет эти самые уши. Наверное, катается она недавно, половина утренне-знакомых лиц сегодня внимательно ее рассматривали, явно еще не привыкнув. Когда поднималась на эскалаторе, то с опускающегося её проводили взглядами, чуть не вывернув шеи, не меньше пяти человек.
Неко-тян типа милые. Ну, все такие хорошие, с ушками, пушисто-хорошие, желательно в очках и с чашкой чая. Утренне-метрошная девушка-кошка, само собой, без чая. Не, конечно, тот может плескаться в термосе, прячущемся в рюкзаке. А вот очки у нее вроде бы имеются.
Еще она носит что-то тепло-просторное, больше всего напоминающее мешок с пришитым капюшоном. Не сказать, что ее портит, мешок вполне себе стильный. И, что в наше время является прямо показателем здравомыслия, щиколотки спрятаны за штанинами. Вроде бы такая мелочь с глупостью, но учитывая возраст и ее сверстников с ровесниками, в том же поезде до сих пор белеющих где гладкой, где не особо кожей – поневоле замечаешь.
Утренние попутчики вообще интересны, но неко бросается в глаза сразу. И даже не знаешь – радоваться этим самым, явно вручную, сделанным ушкам на наушниках, либо не обращать внимания? Яркие личности явно нужны, с ними жить куда интереснее, потому хорошо, что она присутствует. С другой…
А с другой – какая разница, верно?
В общем, если мы не опаздываем, каждое утро теперь наблюдаю неко-тян, едущую по каким-то там своим человечье-кошачьим делам и слушающую музыку через отличные наушники. От такие дела.
Че, Куба и сигары
Гавана пахнет морем, пережженным тростниковым сахаром, ромом, сладким потом кофейнокожих мулаток и табаком. Настоящим табаком без чего-то еще лишнего, просто листьями золотистого и коричневого цветов, свернутых в плотные сигары.
Гавана легко входит в твою жизнь, даже если ты ни разу там не был и пока тебе совершенно не светит поехать на Остров Свободы, на Кубу, с ее старыми прекрасными автомобилями, украшенными плавниками, с еще живым хромом колпаков, бамперов и зеркал. Ее зелень, океан и песок у соленой воды окажутся рядом даже без Нэшнл Джеографик, имей только фантазию.
Че есть в жизни каждой личности с самого рождения. Он погиб давным-давно, но даже не знающие и не понимающие смысла жизни великого аргентинца, всю свою короткую жизнь посвятившего революции и свободе, знают о Че. Футболки, обложки тетрадей, стены домов, заставки экранов компьютеров, сувенирные коробки спичек, нет числа его фотографий, живущих в домах и квартирах по соседству.
СССР, в брежневский застой, легко делал своих жителей хозяевами настоящих богатств. Американцам требовалась контрабанда, чтобы благородно-палисандровый хьюмидор, ящичек, прячущий толстые цилиндры настоящих кубинских сигар, наполнился ими хотя бы на половину. Жителю даже заштатного Куйбышева сигары с Кубы могли перепасть просто так, зайдя в магазин и пробежавшись глазами по полкам бакалеи и ее табачного отдела.
Куба страдала от экономической блокады и давления со стороны империалистических акул, великий Фидель, потрясая кулаками с бородой, сыпал призывы и проклятия, а СССР помогал как мог свободолюбивым барбудос в их нескончаемой борьбе по ту сторону Атлантики. Куба, зеленая и прекрасная, плывущая в утренней океанской дымке где-то на том краю света, расплачивалась как могла: сахаром, кофе и табаком.
Мой дядька, учась в институте и начиная ненавидеть коммунистов, старательно пытался отличаться от парней с Колымы, почти деревенской окраины Отрадного, где все было просто, а болгарские сигареты не считались таковыми из-за фильтра. Дядька купил себе трубку полированного желтоватого дерева, не зная о пенке, и курил ее во дворе нашего родового крохотного домика. Кашлял, плевался, но старательно загонял в себя, в затяг, сладковатый дым Кубы, переданный одним ненавистным коммунякам другими, еще верившими в дело Маркса-Ленина и не сворачивающих со своего пути.
К концу своей жизни дядька дождался падения коммунистического режима, мог открыто ругать ненавистных красных с их партийными билетами, распределением после бесплатных институтов с университетами, военными кафедрами, выданной двухкомнатной квартирой, работой на Северах с завидной зарплатой, жизнь в балке из-за собственной любви к водке и жене, отягощенной той же страстью и всем прочим барахлом, включая давние кубинский табак с сигарами. Под конец жизни он курил «Тамбовского волка», ядреную копоть нарезанной и пропитанной дерьмом бумаги с чем-то еще, кашлял и почему-то не очень хотел ругаться на Брежнева с Андроповым, каким-то там макаром загубившего его жизнь.