В ежедневно-рабоченедельную обеденную прогулку встречаю девочку с тату на личике. Дитя неправильного образа жизни немного сутуловата, носит оверсайз, даже в жару предпочитая обязательную рубаху в клетку, хорошо, хоть явно лёгкую. Несомненно, эта фемм фаталь следует трендам, войдя в наступившее лето в странновато-модном топике и джинсах, высоких джинсах, добирающихся ей чуть не до рёбер. Она любит беляшики из «Бико», один кушает, два в пакетике в ручке, её оверсайз хоть как-то скрывает нижнюю часть уже оформившейся груши, но посадка джинсов и моднота топа выставляют наружу прочее лишнее. Надписи на личике, огромные кроссы, вся эта трендовая синтоботва и глазки, смотрящие в сторону или вниз. Она хорошая, как кажется, почему-то жаль девчушку.
Имелся в Самаре эдакий рок-перформанс-шансонье, Федул Жадный. Обожал фриказоидный прикид, выходки и саму музыку, жил с бабушкой, кушал гречку, писал песенки. Довелось ехать с ним в сидячем вагоне 55-го поезда Самара-Мск, ночью, сквозь кое-какую затёкшую дрёму видел, как Федула не особо нежно доставали из-под кресла линейщики-менты. Федул накидался между Рузаевкой и Рязанью, орал благим матом всякую чушь и ему подпевало несколько дружбанов-фриков, кативших на кому-то нужный концерт где-то на Юго-Западе.
В девяностые в Отрадном, моей крохотной родине в ста км от Самары, про фриков не подозревали. В отличие от городских сумасшедших. Этих как раз имелось какое-то количество, где самым смешным был Кефир, а самым странным – высоченный высокодуховный поэт-интеллектуал в очёчках, усах и дивном брюнетистом зачёсе набок. Зимой, тут уж более никак, товарищ таскал ушаночку, правильно опустившую ушки и подвязанную у подбородка. Красавчик, чо.
- Вы люмпмены! – заявил он нашей тесной компании в мае девяносто шестого. – Подонки, ржёте, пока вокруг разруха!
Мне пришлось объяснять пацанам - что есть «люмпмены», товарищ, заложив руки за спину и с гордым видом, отправился гулять. Через три месяца я сам, равно парочка лихих друзей, тоже перестали быть нормальными пацанами, переодевшись в нефоров и став фриками для благочинно-не пуганного отрадненского обывателя.
А сейчас, пройдя через эмо-боев чёрно-розового две тыщи седьмого, через говнарей нулевых с их торбами и дерьмомайками Арии с Кишом, через убитых синтетиками клубных тупизней того же времени, через татухи с цветами мужских ляжек десятых, фриказоидность тупо стала нормой. Сейчас легко встретить серьёзную коммерческую директриссу монтажной организации, в свой полтинник раз в две недели перекрашивающую волосы и снова и снова посещающую тату салон, автослесаря с пирсингом по половине виденного летом тела, медсестру кардиоцентра, куда больше смахивающую на Эльвиру повелительницу Тьмы, чем на медработника. И…
И ничего. Норма же. И это, к слову, нормально.
Поворчали вместе со мной по-стариковски? Ну, всё, пошлите работу работать, капитализм сам себя не построит и не разовьёт.
Ластики
Выпасть из жизни легко и просто, как будто тебя стёрли – прямо мечта. Без боли, без страха, без слёз родных с близкими, без их переживаний. Вот ты был, и вот тебя не стало. Мечта, что и говорить.
«Мы стираем вас из жизни с историей с начала начал» - не херовый рекламный слоган, как мне кажется. События последних дней, да и лет тоже, подсказывают – о, да, это было бы круто. Идея, чего говорить, для книги. Или даже фильма – корпорация «Стиратель», и не как с Шварцем ни о чём, о том, как пропадают все воспоминания, всё. Связанное с конкретной личностью. Вроде глупость, а с другой стороны?
Время течёт вместе с нами, меняется, разлетается в стороны, пропадая. В шестнадцать триста шестьдесят пять дней жизни равняется не меньше чем пятилетке после тридцати с небольшим. Вот-вот ты болел за Ковальчука, год назад плакавшего от счастья двух забитых шайб и готовящегося ещё разок сделать то же самое и… И Ковальчук давным-давно олимпийским чемпион, только оно неинтересно. Корректировки от жизни штука страшная, тут хочешь-не хочешь, а задумаешься о ластике, стирающем быстро, безболезненно и совсем.
Лунное серебро
Лунное серебро голубое и чистое. Вливается внутрь, легко прокалывая вроде бы плотную ткань, прячущую окна. Растекается, колдовское, превращая обычное в настоящее чудо.