Она волоока, крашено-темновласа и высока. На самом деле высока, это ясно при ее плавных выходах в зал к шкафу с химбытом. Мужиков совершенно не смущает размер ее ног, совершенно совпадающий по длине с их же кроссами, сланцами и рабочими ботинками. Скорее всего жены мужиков не любят лак и Ксюшины эксперименты со всеми оттенками серого и голубого мужикам весьма по душе. Из-за прилавка она выплывает, точь-в-точь как каравелла Колумба из порта Кадис. Так же плавно, царственно и чуть виляя округлой кормой. Обтянутую джинсой корму многих так и тянет похлопать, аки круп племенной английской кобылицы. Усатый хрен, курящий "Кресты", думая об этом, даже не замечает, как облизывается.
Не особо любящая себя девушка с небольшой бакалеи смахивает на настоящую русскую красавицу статью и всем остальным. Надень сарафан с кокошником, так один в один. Ну, без косы, да... Зато с мягко выпирающим и вполне наметившимся животом, низко-тяжелой грудью и всем остальным. Судя по всему, даже канонично стройными, сильными, вполне академически красивыми, хотя и чуть мягковатыми, ногами. Скорее всего, что ее ноги не менее канонично небриты... Ну, если судить по полоске кожи между высоким краем джинс и низкими носочками с розовыми зайками. Да и какая, собссно, разница, это же на вкус и цвет.
Она не любит себя и не желает что-то менять. Лак на руках постоянно облуплен, цвет для волос лучше бы не такой радикально черный, "жигуль" открывается сразу после закрытия двери и установки на сигналку, а мысли о лишнем весе убиваются новой вкусной шоколадкой из Беларуси. Это ее дело.
А еще она не умеет скрывать злость на себя саму. Или на жизнь. Или еще на что-то. И потому стараюсь никогда не заходить в угловую бакалею, если иду домой с цветами. Потому как волоокая голубизна под тонкими и неровно выщипанными бровями сереет и покрывается хмарью. Зачем расстраивать пусть и не любящую себя, но вполне себе неплохую и симпатичную женщину. Или девушку? Или все равно?
Вечерний чай
В советском детстве кофейный напиток покупался если что-то происходило в плохом ключе. И редко. Бразильский кофе всегда стоял на кухонке, темнея коричнево-ребристой банкой, прятавшей умопомрачительное внутри. Да, мама любила кофе и не прятала от подрастающего сына. К семи годам плотно подсел и слезать как-то не хочется. А вот чай…
Чай у бабушки хранился в большой жестянке с узорами, чью историю не узнал и не сберег. Даже жаль, наверняка интересна. Чай засыпался в нее сколько себя помнил, и даже сейчас, спустя тридцать лет, легко слышу еле уловимый скрип, когда она открывалась.
Почему-то помню грузинский, та самая пыль их дорог. А нравился, не, честно, очень нравился, хотя вкус, закрой глаза, узнаешь из тысячи.
Чай пился утром и вечером. Пустым ни за что и никогда, дед не понимал, отрезая хлеб свежей выпечки и доставая масло. И немного вареной говядины. Больше ему и не надо, кустисто-бровому и строго-прямому деду, начавшему свой чай и хлеб с маслом в сорок втором, под Сталинградом. Нравилось сидеть рядом, смотреть на его белый, в синих узорах, стакан и догонять, кто быстрей съест.
Бабушка вечером старалась не чаёвничать. Медобразование и две ежегодных профилактики в кардиологии легко убирают въевшиеся привычки, коли хочется дальше радоваться каждому дню. А утренний любила, хотя куда больше любила летний утренний, когда оба ее непутевых внука на месяц оказывались вместе именно у них. Четыре недели в году чай всегда пах даже не собой. Пирогами с яблоками и щавелем, ватрушками с творогом и смородиновым вареньем и, конечно, плюшками. И ее руками, добрыми, заботливыми и ласковыми.
Масло и чай удрали из жизни в девяносто первом из-за постоянного просыпания и школьных завтраков. Страна рушилась медленно, а вот маргарин вместо сливочного ворвался сразу и непредсказуемо. Но полюбить их заново снова подарили девяностые. И не понять деда было странно. Серая хмарь и холодный дагестанский туман прививают любовь к сладкому чаю и куску хлеба с гребаным маслом куда сильнее любой книги о вкусной и здоровой пище.
Лучшим и любимым чаем десятых стал английский «Хэмпстед». Чаще всего Гера ехал в «Азбуку вкуса» в своей буржуйской Мск, потом на почту, а потом я получал его в нашем отделении. Когда столица стала своей и регулярной, тратить столько бабла, когда вокруг враги и санкции, показалось глупым.