И вполне спокойно позволяют себе многое из запрещенного борящимися с самими собой и более трепетными сестрами по красоте. Точно говорю, так и есть.
Лето случилось жаркое. Белого и полупрозрачного хватало даже среди дресс-кода. А мне выпал счастливый билет быть в комиссии по просчету основного склада. В компании с представителями и представительницами смежных отделов. И бухгалтерии, само собой.
Приятная, чуть за сорок, полная ниже талии, хохотушка Рёвкина совершенно не соответствовала фамилии и полностью подтверждала вышесказанное. Старший мастер, красавец, спортсмен-многоборец, кумир лаборанток и девочек заводской столовой, не смотрящий ни на кого объемнее пятидесяти пяти и не имеющих атлетических икр, шел чуть впереди и сбоку.
Будь он собакой, слюна капала бы на раскаленный уставший от солнца асфальт, а язык болтался, думаю, до груди. Звонко смеющаяся Рёвкина стучала шпильками впереди. А я следил за взглядом нашего супермена со склада готовых изделий.
Сложно не нарушить дресс-код в такую лютую жару. А умные женщины не чураются обтягивать прекрасный, аки у призовой английской верховой, круп необходимым. Белое облегало не скрывая ничего. Ничего подпрыгивало и заставляло мастера тихонько вздыхать.
А я открыл для себя одну вещь. Всем возрастам покорна не только любовь, не-не. Порой им покорны и стринги. Само собой, белые.
Улицы прошлого
Настоящий орех – фундук, он же лесной, он же лещина. Семьдесят процентов производства, сбора и переработки фундука в мире приходится на владельцев «Нутеллы». Мир никогда не станет прежним после такого факта и его привкус навсегда останется со всеми.
Пиши я книгу, сейчас стоило бы сказать о попытке закосить под Паланика, Бегбедера или, куда хуже, Минаева. Минаева, косящего под Бегбедера, косящего под Паланика. Это ни хрена не нонконформизм, это русский панкоговнорок, не иначе, бессмысленный и беспощадный.
Весна накатила нежданно-негаданно, ровно как в 95-ом или 2007-ом. Седьмой запомнился из-за дня рождения в каком-то санатории на просеке, а девяносто пятый из-за похорон отца, сухого песка на кладбище и солнца, жарящего и топящего снег даже в полях.
В такой ранней весне прячется неловкий обман. Тепло и робкая зелень, почки, набухающие на ветках, быстренько отступают перед изменившимся ветром с погодой. Раз – вместо тепла и носящихся детишек снова осень, серость, лужи и темнеющие клубы туч. И на пару часов мир растворяется в хмари и безвременье, пропадает, становясь эфемерным.
Протяни руку и коснись черной мокрой коры. Дерево сырое и холодное, пахнущее чем угодно, кроме листьев. Так пахнет смерть.
Но сейчас солнце побеждает всё и вся и повсюду уже неделю прут одуванчики, а в самую теплынь мимо, деловито-басовито гудя, пролетают суровые мужички шмели. Мохнатые, само собой.
В моём городе есть три интересных места. В них время консервируется в нескольких квадратных метрах и, оказавшись рядом, рискуешь провалиться в собственное прошлое. Самое красивое открывается лишь осенью, сухой, солнечной, прозрачной, с шуршанием последней золотой листвы и легко липнущими паутинками. Самое красивое в старом городе, рядом с холодным зеркалом непроглядной черной реки, медленно бегущей по своим делам и готовящейся спать. Самое красивое отдает детскими фильмами и книгами СССР, где по самой границе проходится убегающее детство и настигающая юность «Розыгрыша» и «Завтра была война».
Ещё два места живут в ближайших кварталах-спальниках.
Одно прячется на перекрёстке между «сталинскими» домами, выстроенными авиационными заводами, бывшим ДК с фальшивыми колоннами и двухэтажками, прячущими за восстановленными фасадами изношенное дряхлое дерево перекрытий, лестниц, окон и потрескивающую дранку стен.
Второе, оно же последнее, оседает на языке пылью, выхлопами машин, маслом и грохочущей сталью чешских трамваев. Рельсы бегут дальше, к притоку реки и заводским трущобам, поднявшимся в Войну, мимо железки, утекающей на Урал и в Сибирь, трамваи звенят на повороте у ТТУ в унисон грохоту поездов.
Последнее истончается весной, готовое прорваться прошлым, временем, вглядывающимся в тебя и желающим наполнить пустоты, оставшиеся от неудач, не случившихся встреч, несказанных слов и несделанных поступков.
Последнее как матрица и порой хочется взяться за ложку, выгибающуюся серебряной слезой и показывающую связь с настоящей реальностью, куда хочется уйти и не возвращаться.