Всегда пропускал момент, когда она ложилась. Затаив дыхание лишь снова видел смуглую обнаженную красоту на белизне белья. Спокойную, настоящую и греховную в своей простоте. Никаких нарочитых поз, нет. Кровь начинала стучать в ушах сразу же, добираясь до барабанной дроби когда бедра расходились в сторону.
Как будто случайно, как будто нехотя… ее пальцы вдруг задевали ее же саму. Хорошо, когда бинокль хороший. И плохо одновременно. Ничто не блестит случайно и случайно не появляется влажное пятнышко на простыне под ней.
Тук-тук-тук, кровь всегда давала советы. Два. Или остаться, или пойти и отжаться от пола. Много, много, очень много, чтобы мускулы рвались от боли. Вот только…
Он оставался.
И жалел, что честный. Давно бы поставил камеру и снимал. Черт, да такое видео взяло бы сотню тысяч просмотров в первый час. Потому как красота по-настоящему есть только в настоящем. Как сейчас в окне напротив. Как сейчас в едва уловимом изменении смуглого, чуть изгибающегося, едва подающегося навстречу кому-то невидимому даже ей, но такому желанному. Как сейчас напряжены расставленные ноги, опирающиеся на самые кончики изогнутых в диком напряжении пальцев, выгнутых стоп, идеально прорисованных щиколоток и мышц от бедра и до икр.
Его каждый вечер разрывало от желания видеть все вместе. Темный лак на ногтях, даже он притягивал внимание то вниз, когда одна ножка чуть двигалась вперед, то вверх, когда рука, чуть блестя этим самым лаком, двигались уже очень и очень неплавно. Лак блестел и блестел, порой мелькая точкой, а его тянуло смотреть выше, не на раскрытые и блестящие даже в бинокле складки, а на торчащие соски, на смотрящий вверх подбородок и на чертовы припухшие губы, прикушенные блестящими зубами.
Жара, индус и мопед
Солнце ярко бликает на хромированных спицах, плавит асфальт, незаметно сжигая верхний слой кожи, точно Ранго из «Ранго». Сухой ветер заставляет морщиться и никуда от него не деться, а молодой индус катит на своём мопеде и в корзинке-багажнике у него пряности и страсти, страсти и пряности…
На самом деле то не мопед, а бешеная электрическая табуретка с сидушкой и багажником, а сам индус, скорее всего, пакистанец, либо из Кашмира. Почему? Он с земляками-землячками живёт в общагах мединститута чуть ниже моей работы и семейно-огромного Магнита формата «гипер». Девчонки, несмотря на Русь-матушку вокруг, самые обычные замотайки, а их парни, смахивающие на цыган, почти близнецы таджико-узбеков с рынка у метро. Так что, скорее всего, он пакистанец-мусульманин, ну, либо-таки из правоверных индусов штата Кашмир, да то и не суть.
Индус, жарким июльским пополуднем катящий с сумкой Сбермаркета и двумя пакетами угля, везёт кому-то вечерне-пятничное счастье Заволги. Уголь нужен мангалу, мангал лелеет решётки с шампурами мяса, а шашлычок, как известно, под коньячок вкусно очень. И не только под дагестанское бренди, а подо всё прочее включая православную водочку. Несомненно, вместо Заволги вполне себе окажется дача в округе, но то не суть.
Парняга, смугло-невозмутимый и внимательно смотрящий на дорогу, работает в доставке. Студент-медик вкалывает ради баблишка, джентльмен в поисках десятки, все дела. Его коллега с Чёрного континента, весь такой баклажаново-сиреневый, впахивает в «Светофоре», до недавнего времени и даже зимой гоняя на веле. Пару недель назад этот зулус, или масай, уже оседлал электрического коня, и скаля белейшие зубы, бодро жужжал вверх по Дыбенко, розовея сумкой за спиной.
Их у нас не очень много, этих студентов с разных частей света и порой они неимоверно веселят. Где-то с неделю назад наши с работы ржали над тёткой, старавшейся впарить кофейного цвета красотке в кудряшках красные стринги с лотка на улице. Та ничего не понимала из кавказско-русского компота в сопровождении жестикуляции, но явно запала на совершенно сорочье-блестящие вставками алые шнурки с треугольником, украшенные невесомо-синтетическим кружевом. Гогот пацанов вспугнул деваху и тётка неимоверно расстроилась.
Пару лет назад, гуляя в лёгко-хрустящий морозец конца января, от души улыбнулся самой настоящей натурализации каких-то нигерийцев, эфиопов или даже жителей Кабо-Верде, благо троица шоколадно-тёмных пацанов в вырвиглазно ярких пуховиках ни капли не скрывали наслаждения от пломбира на палочке посреди русской зимы-матушки.
Вот такие дела.
Понаехавшие
«Понаехавшими» в наших городах никого не удивить. Заграничное «гастарбайтеры», то есть, приехавшие работать, нам также привычны, как европейцам арабы с Африки. У нас они свои, без экзотики. Просто бывшие сограждане по умершей стране не победившего социализма, в основном из Средней Азии. Да, ведь армяне и азербайджанцы практически стали своими и без их участия сама жизнь уже не такая полная.