Порой романтику путают с чем-то другим, вещественным, со всякими там обязательными, именно обязательными вздохами, трепетными взглядами, свиданиями в неожиданных местах и обязательной красотой соития. С лепестками роз, шелковыми и неимоверно скользкими простынями, красивыми и ненастоящими позами, еще какими-то там атрибутами. Настоящая же романтика неуловима, как неуловим запах весны в начале мая, когда листья берез почти прозрачны, воздух сладкий, а ветер именно весенний.
Как не поймать и не закрыть в пробирке запах весны, так и не передать точность романтики. К счастью или наоборот? Да кто знает?..
Но хотя бы попробовать сделать что-то «такое» иногда необходимо. Хотя бы попробовать. Хотя даже розовый свет может раздражать, как и просто свет, ведь вот тут вдруг вскочил прыщик, а тут какая-то непонятная складочка, а тут… В общем, как всегда.
И шелк, если разбираться, вещь не такая практичная, как обычный хлопок. Ну, зато и звучит красиво и гладится и даже смотрится. И капли вина с женской кожи только в фантазиях клево слизывать, а на ней липкие следы же останутся, да и все эти блядские завязки, шнурки и кружева даже с мыслей сбивают нужных, и иногда раздражают, а вообще… Ну да, всякое же бывает.
Самое важное – просто пытаться подмечать, слушать, вспоминать и пытаться вовремя применить все, хотя бы близко относящееся к той самой романтике двух взрослых людей. Перемены нужны не только в жилье, работе или виде отпускного отдыха. В постели перемены не менее важны, если разбираться. Обоим.
Красное любит сухое. Вино? Это да. Другое? Не обязательно.
Красное обтягивает её грудь невесомым прозрачным кружевом, окрашивая собой даже розовое, прячущееся под ним. Подрагивает переливами, резко светя карминным ночником, превращая сухую нежность в ярость, стучит кровью в висках, заставляя дышать чаще и чаще.
Стекает с алых губ темным бордо, пробегая по втянутому животу, бежит-торопится к прозрачно-рдеющему внизу, впитываясь в ткань, прорисовывая каждую черточку раскрывшегося мокрого цвета под ней. Блестит оставшейся винной полоской на горящей изнутри коже. Переливается бликами на полураскрытых губах.
Темный привкус прячется в уголках рта, перекатывается на языке, дрожит на самом кончике, манящем, остром, чуть злом. Терпко кусает из тонкого горлышка её рот, переливаясь через плотно прижавшиеся друг к другу губы, каплями бежит по подбородку вниз, будоражит оставленной дорожкой на подрагивающей коже, тонко-шелковой, еле-еле двигающейся навстречу нетерпеливому дыханию.
Сладко и маняще, светясь изнутри рубиновым, зовет дальше. Ох, да... ниже, ниже, к кумачовой прозрачности, прячущей волнующееся, ритм-в-ритм, бешеному стуку сердца. Никаких рук.
Зубами за самый краешек, за тонко-невесомое хитрое кружево, скрывающее её коралловые и такие притягательные, такие нежные, такие...
Красные огоньки давно зажженных свечей не соглашаются с ровным неживым светом. Настоящее крохотное пламя дергается вслед частому дыханию. Огонь рождает хищницу. Хищница не скрывает желаний.
Вишневый лак темнеет, играя отсветами багряного, делает пальцы опасными. Заставляет хватать за волосы и не пускает к груди. Нет-нет, слишком рано прерывать игру всех оттенков такой обжигающей даже цветом страсти.
Пальцы жадные. Почти до грубости. Ногти впиваются в кожу, царапают кожу головы. Как, куда, почему?!
Остатки хмельного виноградного сока показывают лучшених, говорят сильнее слов.
Багровое бликует на темном стекле, прижавшемся к поблескивающему животу.
Темная струйка снова скользит вниз, достает до червонно-невесомой кружевной прозрачности, окрашивает, мочит и без того влажное.
Запах французского сухого мешается с запахом женщины. Тянет, зовет, заставляет не отводить глаз, опускает все ниже, движется навстречу, чуть переливаясь не впитавшимися каплями на легкой и жаждущей быть сорванной преграде.
Пальцы бьют по рукам. Шальные глаза строги, нет-нет, пальцем из стороны в сторону и его же к твоим губам. Вот так...
Красное, шелковое, невесомое, прозрачное, терпко-сладкое, тянется, тянется, льется навстречу приоткрытому рту, зубам, касающимся ее и...
Алые отблески делают хищницу опасной. Толчок ладонью в грудь, гладкая прохлада простыни под спиной. Шальные глаза смеются, пьяно пахнущие губы тут как тут, сверху, жадно, зовуще, нагло.
Преграда из тонких кружев? Зачем ее рвать, когда можно смять?
Красный свет хочет увидеть все, заливает полностью, заставляет дрожать и быть нетерпеливым.
Губы нежные и мягкие, одурманивают запахом бордо и прячут остро-белое и сверкающие. Остро-белое прикусывает, оставляет след на руке, не смей, все мое.