В любом случае, оно того не стоит. Никакие творения не смогут оправдать кровавые жертвы.
Только что меняет этот факт?
Отец давно отстранился от своих детей; не отрекся от них, но позволил жить самостоятельно. И к чему это привело? Раньше люди худо-бедно жили в мире и согласии, но с исчезновением Отца все пришло в дисгармонию. Рагуилу больно было наблюдать за самоуничтожением любимцев Отца.
— В чем дело, брат?
Рагуил не повернул головы. Голос Михаила он узнает из тысячи. Как старший брат, Михаил заменял Отца на его посту и следил за младшими братьями. Иногда опека казалась излишней и назойливой, но зачастую Рагуил был рад брату, ведь тот, казалось, мог понять все. И не только понять, но объяснить.
— Я в недоумении, Михаил, — негромко ответил Рагуил, видя, как солнце позолотило первыми лучами траву. Вот-вот начнется битва.
Брат проследил за направлением его взгляда и нахмурился.
— Не пытайся понять, брат, — посоветовал Михаил, будто погрузившись в себя, но и наблюдая за солнцем. — Я пытался разобраться. Много лет пытался. Но не получилось. Отец создал действительно удивительную расу.
— Не понимаю, — пробормотал Рагуил. — Признайся, ты ведь тоже находишь их восхитительными. Но почему?
— Потому что они живы, — ответил Михаил, не глядя на брата. — Я, Рагуил, всего лишь запрограммированное творение Отца, которое годится лишь на выполнение приказов. Мне не положено иметь собственного мнения. И я не могу совершить нечто, выходящее за рамки моей программы. А они… они могут.
Михаил замолчал, и несколько минут братья молча наблюдали, как встает солнце. И как начинается великое сражение.
— Мы не причиняем другим зла, — сказал Рагуил.
— Мы не может причинить его, — поправил Михаил. — Но что есть зло? Возможно то, что ты считаешь за добро, при тщательном рассмотрении окажется злом.
— Что ты имеешь в виду?
Брат ответил не сразу.
— Недавно я убил демона. Он был стар и опытен, профессионально сеял зло и разрушения, губил людей. Скажи, брат, был ли мой поступок добром?
— Да, — ответил, не колеблясь, Рагуил.
— А потом я узнал, — продолжил Михаил безжизненным голосом, — что спустя несколько часов умерла и его жена, не выдержав разлуки с любимым. И его дети, а их было шесть, остались сиротами. Старшему было пятнадцать, младшему — три года. Скажи же теперь, брат мой, ты по-прежнему считаешь это убийство добрым делом?
Рагуил молчал. Дети были священны для братьев. Ничто не могло оправдать преступление против них.
— Вот видишь, — Михаил взглянул на него своими теплыми всепрощающими глазами цвета изумрудной листвы, в которых невозможно было прочесть ни единой мысли. Но и без того Рагуил чувствовал боль брата. — Иногда я думаю, а если ли на свете добро и зло? Не выдумка ли это людей? Последнее время мне видится только серый цвет.
Михаил вздохнул, сжал плечо Рагуила и тихо, но проникновенно произнес:
— Не поддавайся заблуждениям, брат. Люди — предмет моей зависти. Моей, не твоей. Ты же не такой, как я. Поэтому видишь мир совершенно под другим углом, — он улыбнулся. — Не потеряй остроты зрения.
— Постараюсь…
— Приговор вынесен и должен быть выполнен немедленно.
Рагуил оглядел братьев и увидел сочувствия на лицах некоторых, но и решимость.
Неужели я ошибся?
Он поднял глаза, полные надежды, на Михаила. Каким неприступным он казался в официальной одежде! Каким чужим и незнакомым…
Но что это? Одобрение? Неужели одобрение мелькнуло в глазах старшего брата?
Рагуил улыбнулся.
Получилось. Все получилось. Он нашел верный путь. Он сумел!
А боль ничтожна в сравнении с этим.
Храм, к которому меня привел Эирон, оказался прекрасен. Вы знаете, как это бывает? Стоишь рядом с новой церковью и не чувствуешь в ней святого духа. И находишься в развалинах, когда душа, кажется, воспаряет вверх и возвращается, согретая теплом невидимого Отца…
Так и здесь. Давно не стало входа, лишь арочный, местами осыпавшийся проем указывал на его наличие, кое-где обвалилась крыша, выбита мозаика… Но вот парадокс, не бурьян растет в этом месте, а кусты дикой розы, тоненькой, но высокой, с небольшими, но прекрасными цветками нежно-розового цвета. Я ощущала древнюю силу, буквально клубящуюся вокруг храма, и не решалась войти внутрь.
Казалось, что я недостойна этой чести…
Внезапно оробев, осторожно зашла внутрь, настороженно осматриваясь. Сила храма успокаивала, но это могло быть иллюзией. Рано притуплять бдительность.
Константина я заметила сразу. С закрытыми глазами он стоял перед образом Бога, нанесенным красками на кору дерева и вставленным позже в грубо-сколоченную рамку. Руки он засунул в карманы, стоял подбоченясь, нарочито нагло и небрежно, и будто ждал чего-то.