— Но почему? — поинтересовался как-то Хиронобу. — У тебя есть твои придворные дамы, с которыми можно играть в разные игры. Музыканты, певцы, поэты — все в твоем распоряжении. Если тебе захочется покататься, ты можешь выбирать любую лошадь. Или экипаж, если тебе так больше нравится.
— Меня притягивает вид, который открывается оттуда, — сказала Сидзукэ. — Я прожила шестнадцать лет на земле, за стенами монастыря. И возможность очутиться так высоко и видеть так далеко — это для меня настоящее чудо. Я знаю, что эта башня — дом воинов, их орлиное гнездо. Если мне не полагается там находиться… — Сидзукэ улыбнулась мужу и поклонилась.
Хиронобу рассмеялся.
— Дом воинов? Вряд ли. Самураи клана Окумити не выслеживают врагов издалека. Мы не собираемся сидеть в осаде и не собираемся ее дожидаться. Мы — кавалеристы. Лучшие во всей Японии. Во время войны мы скачем в атаку. Это нашим врагам приходится высматривать, не идем ли мы. А когда они видят нас, обычно бывает слишком поздно.
Во время первого разговора, состоявшегося между ними, Хиронобу рассказал, как он разгромил крупную армию Ходзё и в результате возвысился до статуса князя. Очевидно, таков обычай самураев: постоянно хвастаться своими деяниями, а когда говоришь о будущем, говорить так, как будто великие подвиги, которые ты поклялся совершить, уже все равно что свершены. Преувеличение оказывалось намного важнее реальных фактов.
Сидзукэ поклонилась.
— Как же счастливы жители этого княжества! Они наслаждаются безопасностью и покоем, которых столь многие лишены. Войны опустошают страну. Но здесь, в Акаоке, царит мир.
— Да, — согласился Хиронобу. — Безопасность и покой.
Сидзукэ видела, что он наслаждается этими словами. Позднее он использует их в истории, которую пишет. Когда последующие поколения будут читать ее, они будут поражаться его достижениям, совершенным в совершенно невероятных условиях. Они будут удивляться, как же получилось, что такой выдающийся владетель и военачальник — к тому же пользующийся репутацией провидца — не стал сёгунгом и даже не завоевал весь Сикоку, самый маленький из трех главных островов Японии.
— А могу я задать вопрос? Или, может, это невежливо?
— Ты — моя жена, — величественно изрек Хиронобу. — Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, и в этом не будет ничего невежливого.
— Благодарю вас, мой господин. Это очень великодушно с вашей стороны.
Хиронобу снова рассмеялся. Он уселся рядом с Сидзукэ и обнял ее за плечи.
— Ты опять назвала меня «господин». Мы здесь одни. Подобные формальности излишни.
Он прижался лицом к ее шее и вздохнул.
— Ты пахнешь чудеснее, чем любые благовония, какие мне только доводилось нюхать.
Сидзукэ покраснела.
— Нобу-тян, — прошептала она, назвав мужа детским уменьшительным именем.
У Хиронобу перехватило дыхание, а когда он снова заговорил, в голосе его слышалось неприкрытое сексуальное возбуждение.
— Ты… — только и произнес он, и запустил руку в широкий рукав ее кимоно.
Сидзукэ легла на пол. Нависшее над ней лицо Хиронобу было бледным, не считая крови, прилившей к векам, скулам и губам. Казалось, будто он горит. Над ним был потолок.
Сидзукэ знала, что вскорости там будет пол седьмого этажа главной башни.
После этого случая Хиронобу никогда уже не возражал против продолжительных визитов Сидзукэ в башню.
— Сиди здесь, сколько хочешь, — сказал он. — Если бы я столько прожил за стенами храма, мне бы тоже нравилось любоваться такими видами.
— Вы очень добры, — отозвалась Сидзукэ. — Только истинно мужественный человек может быть так добр.
Сидзукэ действительно, как она и сказала, поднималась сюда ради видов, но не ради тех, о которых говорила.
Она сидела, медитируя, в позе лотоса, сложив руки на уровне живота, полуприкрыв глаза, и дыхание ее становилось еле заметным. Она усаживалась в позу медитации и сосредотачивалась всем своим существом на прямо противоположной цели. Вместо того, чтобы позволить уйти всем ощущениям, а потом и этому, последнему ощущению, Сидзукэ хваталась то за одно, то за другое, выделяла какую-нибудь одну иллюзию изо всех прочих, изучала бессмысленные мнения по бесполезным вопросам, наполняла саму пустоту не-мысли размышлением, воображением, рассуждением, надеждой, похотью и страхом. Она приманивала чувственный поток голода, жары и холода, боли и удовольствия, сладости и горечи, запаха, вкуса, осязания, зрения, нынешний, воображаемый и вспоминаемый. Внутреннюю тишину и покой затоплял рев десяти тысяч голосов, ревущих одновременно.