Однако пора вылезать из укрытия.
В деревне Румболово на Нагорной улице поднимаем капюшон и глядим на все четыре стороны.
Вчера был выметен мусор из служебного стола и было покончено с позорной арифметикой «семь и еще раз семь», и пускай эта еще одна школа остается и производит новые наборы. Когда-нибудь мы туда забредем, в эти переулки.
Вот здесь, на Басковом, на проезжей части, был вырван клок заячьей шерсти из шубки толстомордой Сталинки, она вылетела из дверей школы и бросилась наперерез автобусу номер шесть к дому напротив (счастливая, живет ближе всех), благополучно оторвалась от преследователей и была такова.
Завернем-ка на минутку в нашу 193-ю. Мне нужно проверить одну вещь. Так и есть. Мемориальной доски нет. То, что было написано золотыми буквами, оказалось ложью.
Нельзя сказать, чтобы мы учились читать по этой доске, но некоторым удавалось, зная ее наизусть, втереть очки ожидающим в вестибюле взрослым. Такой болван, прежде чем на него натянут цигейковую шапку со шнурком под подбородком, успевал увернуть свою голову и, как будто впервые увидев эту огромную доску, застывал перед ней и начинал громко читать. Так наша Тайпи, когда ее зовут, чтобы взять на сворку, и она знает это, вдруг делает вид, что на этом болоте еще не все потеряно. Она снова выводит потяжку к давно известной сидке, будто не она полчаса назад спорола с этой кочки бекаса.
Это был чей-то младший брат, Филиппок, но в нашу школу его бы не взяли. Наша школа была женская.
Интересно, что теперь там. А неинтересно.
Расчищаем письменный стол, убираем лишние книги, стираем пыль с бумаги, локтем отодвигаем прочие предметики. Расчищаем время, подготавливаем поляну, вырубаем подрост.
Готово. Ничего не мешает.
Широкий прокос в судьбе.
Голая хозяйка хутора входит по колено в воду и выкашивает узкую дорожку в прибрежном густом тростнике, вот она уже по пояс в воде, можно выплывать на середину озера.
МОЯ СВИНЬЯ
(рассказ)
Когда все расходились на работу и начинало светлеть, во дворе появлялась старуха Марина. В правой руке у нее было ведро, под мышкой лист картона, левой рукой она тащила на короткой веревке спаниеля.
Не выпуская поводка из рук, она расстилала картон на снегу, разминала содержимое ведра и высыпала его на картон. Голуби, которые давно уже ходили около, принимались за корм, спаниель, с необрубленным хвостом, нервничал, старуха его уговаривала, но он рвался с поводка на голубей, и тогда она била его по жирной спине.
— Галочкам холодно, — вдруг повернулась она ко мне. Я попятился. — Галочки, галочки, — звала она осторожных галок, сидящих на крыше соседнего дома. — Видишь, а подлететь боятся.
Я испугался, потому что у нас во дворе все знали, что она ненормальная. Она принялась рассказывать мне, что корки она выпрашивает в столовой и за это ей пришлось подарить судомойке новые штиблеты, хлеб она трет на терке, а то если дать размоченные сухари, то в зобу у голубей они почему-то замерзнут и они все помрут. Я представил себе, как они в один прекрасный день все бы скопытились, и подошел поближе.
Ее проклятый пес вцепился мне в штанину, а старуха принялась расспрашивать как ни в чем не бывало, где я живу и как меня звать. Я наврал ей, что меня зовут Вася, а на свои окна на девятом показал правильно: пусть знает, что я на нее смотрю по утрам.
Пес отошел от моих штанов.
Мне надо было делать уроки, и я пошел домой.
Мать сидела за столом и писала передачу для телевизора. Дверь на балкон была полуоткрыта, мокрые следы валенок вели к столу.
— Опять курила на балконе, — сказал я, закрывая дверь и опуская шторы, чтобы мать не отвлекалась. Она подняла голову, вынула из машинки исписанный лист и подмигнула мне.
Я пошел на кухню. Там я включил погромче радио, чтобы не слышать треска машинки, и стал искать съестное. Полную кастрюлю вареной картошки я нашел сразу, но свежего хлеба не было, пришлось лезть в корзинку с черствыми кусками. Опять мать забыла пойти в магазин, и меня что-то не посылает, а я не пойду, надоело каждый день ходить. От засохшей полбуханки было не отрезать, не откусить, пришлось размачивать ее под краном.