Дима продолжает:
— Когда я приезжаю в поле, другой раз ремонтирую седло, если что-нибудь сломавши, или учу коня, но он ни черта не слушается, он какой-то как придурок. А я хочу, чтобы он слушался. Когда залезаешь на седло, он кусается.
Тут мы замечаем, что кассета начинает крутиться как-то рывками, ее ход замедляется. Ну все, встала.
Я высыпаю запасные элементы, сейчас начнем разбираться. Где-то на задней стенке он должен открываться.
— Можно посмотреть? — Я еще говорю: погоди, там какие-то плюсы-минусы, а кассетник перезаряжен и уже снова работает.
Там была убрана пшеница, и в соломы бегали штук десять маленьких кабанят, они носились по соломе, кувыркались в ней и друг друга закапывали в солому. Они были как поросята, только почернее чуть-чуть.
Мы на дороге стояли, держали велосипеды и сильно смеялись.
А потом, пока мы стояли смотрели и они все бесились, вдруг из леса вышла кабаниха, она что-то там похрюкала, и они побежали за ней, их было, кабанят, пять штук, а самый маленький, он волокся чуть сзади, повернулся и опять побежал к соломе. Оглянулись и другие и тоже к нему побежали. Опять кабаниха пришла, похрюкала, и все пошли и ушли в лес. Мы похохотали и поехали домой.
Мы ехали и все разговаривали с Толиком. Моего друга зовут Толик. Потом, откуда ни возьмись, у старой кáрчни появилась лосиха, она нас увидала и удрала.
Слушая историю про кабанят, я удивилась, почему Дима Болабоня, такой точный в передаче деталей, сначала говорит, что кабанят было десять, потом оказывается, что всего пять. Какая цифра точная?
Потом я поняла, в чем дело. Попробуйте-ка сосчитайте кабанят, когда они бесятся! Конечно, их покажется куда больше, чем на самом деле! Каждый веселился за двоих! Они как будто старались приуменьшить видимое поголовье своего стада, закапывая друг друга в солому. Потом, вволю нарезвившись, сеголетки чинно выстроились и направились к лесу. Тут и оказалось, что их всего пятеро.
Счетчик снова отсчитывает метры пленки, посторонних шумов нет и тембр естественный.
Все записалось прекрасно. Интервью на опушке. Слышен даже шорох от пощипывания травы.
ОСЕННИЙ ПОХОД ЛЯГУШЕК
(повесть)
«...и будут в смущении обрабатывающие лен и ткачи белых полотен».
Документальное повествование, с разговорами, осенними жалобами, с историей одной старухи, которая жила в покинутой деревне, где было давно отключено электричество и радио, и никогда не ошибалась в дне выдачи пенсии; она возвращалась домой, заливала две лампы свежим керосином, заводила пару ходиков и мусолила пару отрывных календарей; мы узнаем, что однажды смутило бесстрашного директора совхоза — решительную красавицу с тяжелой рукой, когда она, подставив спину солнцу, верхом на смирной лошадке направлялась в одну из дальних бригад; в положенное время не обойдется и без волков; подразумевается, что повествование туго доверху набито снопами льна, иногда превосходного, но чаще вымокшего, перестоявшего, засоренного, недолежкого, невытеребленного, полегшего, с присушистой кострой на волокне, неподнятого, несданного, возвращенного, иногда свалившегося с возу прямо на дорогу, вмятого в грязь, как сплющенная кошка на проезжей части; больно смотреть, поднимем глаза, а то что, в самом деле, все под ноги, дальше своего резинового сапога не видим, вон еще сколько этих снопов, и по одну сторону от дороги, и по другую, и на холме, и за теми соснами, и за речкой, там уже другой колхоз, везде стоят распушенные, не связанные «бабочки», или, как в ежедневных сводках называют, «конуса», но в отличие от правильных застывших геометрических фигур каждая «бабочка» имеет свое выражение, похожи они на детей, разбежавшихся по льнищу, полевой ветерок раздувает их рубашонки и платьица, но скрылось недолгое солнце, и снова зашелестел по притихшей команде бесконечный холодный дождь. Конечно, во всем будет присутствовать пейзаж Нечерноземья, наш прекрасный, немного грустный осенний пейзаж, тем более что мы находимся в столице русского пейзажа, прямо сюда, по нашему адресу, выехал в свое время известный писатель, чтобы навестить знаменитого пейзажиста, вот здесь, имея перед глазами картину из Родной речи, можно быстро отыскать это место: налево золотая осень, направо хмурый день, вот она, наша речка Съежа, здесь и озеро Островно, имение Турчаниновых, припоминаете, а оттуда и до вечного покоя рукой подать, там теперь сдана первая очередь мирного атома, кстати, старики грамотеи из деревни Астафьево прямо написали в районную газету, а что, к примеру, станет с нашей речкой, как-никак вытекает наша Съежа прямо из Удомельского озера, на берегах которого раскинулись корпуса города энергетиков, — старики наши заботились не о себе, мы как пили нашу чистую речную, так и будем, ничего нам не сделается, носить воду дело бабье, наше дело мостки починить, прорубь каждое утро подновлять, да не мешало бы и укрыть ее чем потеплее, авось не так крепко схватит к утру, наше дело стариковское, если бы терялась Съежа где-нибудь в болотах, а то впадает она в Уверь, Уверь во Мсту, оттуда в Ильмень-озеро, а там река Волхов несет нашу водичку в Ладожское озеро; и тут на брегах Невы оканчивается наше путешествие к истокам, рано завернули меня домой дальновидные старики, мы еще погуляем по главному тракту Удомля — Котлован, а то пристроимся на фуфайке между двух сидений в кабине гусеничного трактора ДТ-75 и отправимся взбивать лютую грязь в отдаленную бригаду с самоотверженным совхозным кассиром, которая не выпускает из рук свой портфель.