— Леша! Осторожнее! Я тебя очень прошу, — повторяет она.
Вот радиатор круто поднимается вверх, заслоняя небо, трактор переваливается через гору, и мы падаем, хватаемся друг за друга, за ее заляпанный дипломат, и опять:
— Леша! Я тебя очень прошу, подожди, ну, пожалуйста, ой, сейчас перевернемся!
Я, третий лишний, сижу между ними, телогрейка, брошенная между двумя сиденьями, сбилась, я все время сползаю вниз, к рычагу скоростей.
— Ну, постарайся, Леша, а то сядем, что будем делать? Молодец, Леша!
Укрепляя свой дух новым зарядом просьб, опасений, угроз, восхищения, тракторист уверенно вел свой дизель, наш капитан-кассир, гордая своим экипажем, самодовольно провожала глазами менее удачливые тракторишки, не сегодня затонувшие слева и справа по борту.
— Вот еще герои, трясутся в тракторе, вылезайте наружу да и топайте пешком, эка невидаль, двенадцать верст, — скажет бывалый читатель, — да наша бабушка еще девчонкой в Питер за самоваром ходила.
— Да мы бы рады, дядя, только эта дорога непроходимая.
— А вы, девки, по обочине, да по краешку, сапоги при вас, а то и в поле сверните, тропинки там наверняка есть, а то и напрямик.
— Ладно, давно вы, видно, там не бывали, прокатилась здесь техника завтрашнего дня, выворотила придорожные деревья и кусты вверх корнями, угваздала все поля вокруг, да и мы, что греха таить, добавили ущерба пашневской бригаде, выезжали в объезд объездов на заповедные клеверища, не мы первые, а вот последние в этом году, может быть, потому что встретил нас в Пашневе стон и плач:
— Забирают от нас наших коровушек-матушек.
Чтобы представить себе, что такое стужа и промозглость, вовсе не обязательно выходить в открытое поле навстречу всем осенним ветрам, пойдем лучше под крышу, тем более что мы наконец приехали в Пашнево.
Бесприютно, холодно сейчас в полях под бесконечным осенним дождем на северном ветру, но ничуть не уютнее здесь, под крышей, в этой заброшенной запущенной конторе, давно не топленной, с ее пробирающей до костей сыростью, застоялой промозглостью и безотрадностью.
Кассир расположилась за голым столом, выкладывая из видавшего виды дипломата ведомости, пересчитывая готовые к выдаче деньги. Здесь было еще холоднее, чем на улице, и я вышла оглядеться на пустынную пашневскую улицу. Наш трактор укатил. Из трубы передвижного вагончика шел дым. Но вот из одного дома вышла женщина с ведрами на коромысле, остановилась перед горой сырой глины, которая перегораживала улицу, и начала подниматься вверх. Вот ее коромысло с пустыми ведрами обозначилось где-то среди пашневских крыш, качнулось над печными трубами, и видение скрылось на противоположном склоне.
Не так давно в Пашневе была восьмилетняя школа, почта, сельсовет, библиотека, магазин. Теперь ничего нет. Дорога, по которой мы приехали, старая и помечена на многих картах, почему она доведена до такого состояния, что осилить ее можно только на мощном гусеничном тракторе? Нельзя сказать, чтобы мы вообще не видели следов деятельности дорожников. Это были и высыпанные кучи песка, свороченные бульдозером кусты ольшаника; здесь вообще не было обочин, тех самых спасительных обочин, куда можно свернуть с дороги пешеходу, где всегда посуше и всегда можно как-нибудь пробраться. Здесь края дороги были также разворочены, были еще и третьи завороты, уже по нолю, таким образом одновременно существовало много дорог, одна выше, другая ниже, третья по полю, четвертая в объезд третьей и т. д., причем все они были одинаково непроезжие, и как выбирал тракторист — одному ему известно, а уж чтобы выйти из машины и ступить ногой в эту трясину — по пояс? с головой?