Вот он шаткий мостик неровного в настроении художника — направо золотая осень, налево хмурый день.
Что тут перевешивало, по-видимому, хмурый день, потому что стрелялся неуравновешенный художник именно здесь, на берегу Островенского озера. Сюда и прибыл безотлагательно его друг, извещенный о несчастий хозяйкой имения Турчаниновой.
— Баба Сю! Ты Чехова помнишь? — кричать надо в самое ухо горничной Турчаниновой.
— Чехонте? — переспросит она.
— Своя родина, привыкла, и по лесу пойду — везде знаю, — говорила мне баба Нюша из Бардаева.
Как-то раз ходила баба Нюша за брусникой.
— Набрала я корзинку. Вдруг с левой и правой стороны свистки. Пришел народ, а я боюся, прикорчилася за лесинки и все лежа брала бруснику, чтобы набрать корзинку и идти домой. Народ так и кипит. Мужичье. Свищут. Добрала я корзинку и все шла по болоту, боялась я этих мужиков.
Тут попалась мне клюква. Крупная, чернехонькие кочки. С избу местечко. Я разостлала платок и все в платок стала ссыпать. Набрала килограмма два, а всю клюкву не обрала и говорю — это я завтра приду и наберу. Я иду с клюквой, стемняется.
Вдалеке, вижу, не то человек, не то медведь. Я и говорю — не знаю, кто там. Это, я говорю, Мариша, наверное, берет ягоды, а меня не взяла.
Подхожу близко: «Эй, давай, пойдем, хватит нам!»
А он опустился вниз и давай воду в канаве пить, и вода булькала. Я и пошла мимо него по тропочке.
Во, Мариша вспотела, ягод бравши, ужарилася, что в канаве воду пьет.
Потом я пошла к Марише, к подружке, и спросила — это ты шла с ягодам, а меня не взяла, ты на Гладкий Бор ходишь, мне ничего не скажешь!
А она мне и сказала — что ты, Нюша, я позвала бы тебя.
Мариша, я догадалася, так это медведь!
Дубом шел, большущий, высокий, что человек с горбышкой, горбышка, как котомка, подвешена. Ягод наелся и пить захотел, пошел в канаву пить.
Если бы я на него наткнулась, он тронуть бы не тронул, а испугаться — испугался бы.
Это у меня на муравьев были бутылки поставлены. Подхожу я, а там медведь мои бутылки раскидал и в муравейнике роется.
— Ах ты черт! — кричу ему. — Сейчас старух напугал и меня тоже напугать хочешь!
Как он бросился прочь, как я его гнала по этому шелепнику!
— Держи, держи! — я кричу.
Никто здесь просто так по лесу не ходит. Баба Нюша предпочитает «прикорчиться за лесинки» и лежа брать бруснику, чем попадаться на глаза пришлому народу. «Навалилась котлованщина» — как она однажды сказала. Зато она не отказывает себе в удовольствии послать вслед удирающему медведю заливистое классическое охотничье улюлюканье.
«Народ так и кипит. Мужичье. Свищут». Да еще свистки слева и оправа. Почему она боялась? — кстати, первый и единственный раз услыхала я от нее это слово. Невообразимый шум, поднятый в ее лесу, возможно, ей показался и вовсе невыносимым, привыкшей к одиночеству и тишине.
По-видимому, и «котлованщина», очутившаяся в этом глухом лесу, чувствовала себя не очень уверенно и подбадривала себя чрезмерной шумливостью и ох как боялась отстать от своих и заблудиться в чужих местах. Чем глуше был лес, тем громче свистели эти мужики.
Боязливая котлованщина быстро схлынула, но уже в сумерках возникла какая-то фигура, куда более понятная и спокойная, занятая тем же самым делом, с такой же котомкой, в надвигающихся сумерках нетрудно и перепутать, все заняты запасами на зиму — у кого в загорбке отложен жирок на зимний сон, у кого короб за спиной на зимнее пропитание.
Тут впору и посмеяться над незадачливой Маришей, которой не приходилось, кажется, слыхать о знаменитых увещеваниях, охлаждающих пыл влюбленных женщин, которым предписывалось никогда не пить из канав и луж. Хорошо Марише на исходе дня предательски хлобыстать водичку, стоя по колено в канаве, а потом забраться в ельник и спать, перед тем как отбыть обратно в свою Новгородскую область.
Итак, баба Нюша обозналась. Она приняла встретившегося в лесу медведя за ивишевскую Маришу, которая иногда заходила за ней и они отправлялись за ягодами. Случалось, что баба Нюша гостила в Ивишеве, которое находилось за речкой, но относилось уже к другому району и даже к другой области.