Тут и я решила задать вопрос, который меня давно интересовал. Вот сейчас я узнаю из первых, как говорится, рук: «А правда, что за Пашневым будет лагерь? И когда?»
— Да, — говорит, — будут выращивать табак, но сорт потерялся, семян махорки не достали.
— А народ откуда взять? — спросила я.
Он повеселел.
— Народ? — Он обвел взглядом комнату, и портрет Энгельса, и списки передовиков, и карту полей и урочищ. — А народ только бы огородить, — он многозначительно кашлянул в кулак, — быстро соберем! найдется! — Он повел рукой, и широк был его жест, и обвел он четыре стороны света, и вся многолюдная контора проследила за направлением его руки, и все увидали тот круг, который он плавно очертил, был он безграничен, уходил за речку, и за Котлован, в Новгородчину, и за Удомлю, за Бологое вплоть до Москвы.
Итак, народ есть, семян нет. Не зацвела еще та махорка, и не дошли ее семена до областных огородов и тверских козлов, но зреет уже где-то крутая махра на крутой кирзе.
Вдохновители новых плантаций простерли глаз в медвежий угол:
— Махра!
Подсобное хозяйство: не то выращивать собственные пайки, не то пересыпать суконные мундиры от молей, нафталин, говорят, снимают с производства, а о сбережении начальственного сукна не думали — еще не время, товарищ!
Сон о льне тети Нины.
— Какой сон мне сегодня приснился. Пришла будто бы ко мне почтальонша. Стучится в окно:
— Слезавай с печки. Смотри, что я тебе принесла! — и вынимает из сумки комочек, завернутый в газетку, и подает мне.
Я думала, телеграмма или письмо, да это лен!
— Я тебе опытку принесла — она разворачивает сверток, подает мне прядочку, а костигу растрохнула в окно.
— Нюра, лен улежавши, хороший, прямо лентом. Подымать надо! Красивая прядка, шелковая, как твоя кофта!
Каждую весну необъятные поля невытеребленного, или разостланного, или уже поставленного в конуса льна — сжигались, ходила бабка со спичками, и начисляли ей согласно гектарам или сгоревшим снопам.
Вот тогда-то я и познакомилась с упрямым мучеником одной идеи. Мы как раз проезжали мимо поля, утыканного кривобокими конусами.
— Что же делать, чтобы лен не уходил под снег? — спросила я его. Я тогда всё опрашивала об этом.
Мой спутник считал, что главное — это машинная уборка.
— Есть ведь такая машина. Я обязательно докопаюсь, все про нее узнаю, достану, и заведу у себя.
Простой вопрос. Здравые ответы. Все разные. Да как же так, такой душистый, под ногами, втоптан в грязь, жгут, проклинают!
— Приезжайте на следующий год! — вдруг сказал он. — Я даю вам слово, что у меня будет эта машина!
— Обязательно!
Запустят машину и все подберут, и не будет ничего пропадать.
Я приехала, как и обещала.
Еще перед крыльцом правления, в грязи, я заметила огромный рулон льняной соломы, дожди шли уже давно.
Кабинет был какой-то пустой, на чисто вымытом крашеном полу следы сапог четко делились на две неуклоняющиеся тропинки — одну протопал лично хозяин этого неуютного необжитого кабинета, другая вела к его столу, но на почтительном расстоянии закруглялась потаптыванием, переминанием с ноги на ногу — и решительные следы обратно, прочь. Сам хозяин, синеглазый, в васильковой куртке, сидит, тяжело навалившись локтями на стол и устало выставив вперед свой большой лоб. Ломает голову над каким-то абиссинским колодцем. Все сделали, как рекомендовано в журнале «Наука и жизнь», но несложное устройство, при помощи которого извлекали воду древние жители пустыни, почему-то воды не принесло.
— Видели? — спросил он. — Весь лен убрали, закатали пресс-подборщиком. Повезли на завод. Завод не принял, говорят, нет у нас такой машины, чтобы разматывать.
Если вдруг получится короткое спутанное непрядомое полотно — ничего не поделаешь, не голландское полотно для рубах дуэлянтов, а всего лишь пакля льняная.
Придет время и для моего добра, сгодится на что-нибудь путное, а если и на паклю, то латать ею прорехи и зиянья грубо сколоченной, не пригнанной, не сопряженной с сердцем жизни.
Пожестче, нет мяконького котенка на жесткой печке, нет больше мягких лужаек — одни жесткие колеи; посуровей — где уж тут гладь озерная — обманчивая, да и вода речная, верим по-прежнему, что мягкая, теки, пока позволяют, — зарегулирована полностью; а я бы ее вообще перекрыл, — сказал один начальник, — все равно ее пить нельзя; а валенки, они-то по-прежнему мягкие? как бы не так, жесткие, как колодки, и оба на одну ногу, сколько ни разнашивай! Гусиная травка, ложкú, муравка, старинные мастера закатывали в носок только что изготовленного валенка клочок овечьей шерстки, но где этот клочок найдешь, разве что на йоркширских вересковых пустошах, где терлись о древние каменные изгороди местные овечки.