— Барыня пышка, на жопе шишка!
Папа услыхал и говорит:
— Ника! Иди-ка сюда! — папа нас звал Ника, Зика и Надин — и выдрал. Я фулиганка была, меня папа драл.
А Надя была тоже плутовка. Ей было шестнадцать лет. Она скажет: «Мама, я пойду к тете Аксюше кружево вязать». Возьмет с собой яйцо большое, синее, для отводу глаз, а Салтыков, управляющий барина Зворыкина, в шинели, так и стоит на горы. Он ее в шинель завернет и целует.
Вынимает розовую ленту:
— Вот, Ниночка, на тебе ленту, только не говори папы и мамы. — Он ее возьмет под ручку, обнимет, они по мосту пойдут, туды к Боронатову сойдут.
Однажды Надя написала ему письмо: «Милый мой Петруша! Когда не будет моих родителей дома, ты приезжай ко мне с тройкой с бубенцами и увези меня в неведомые края!»
— Вон Аделя пошла, заколыбалась по деревне в тот край. Она десять лет на мазуриков кашу варит. Бывало, идет, волосы распущенные, в волосах золотинки блестят, приколки разные, как фая ночная была. Однажды бабам сказала:
— Зовите меня Аделя, фамилия Грозовская.
— Здравствуйте, Аделя Грозовская! — скажешь ей. — Как поживаете? Как здоровье? — Она так и воссияет сразу. А на самом деле Дарья Федоровна Федорова.
День рождения Владимира Федоровича Голубева, старого лесника из Котлована и заядлого охотника, совпадал с началом открытия весенней охоты. К этому времени я обычно старалась приехать.
Бывало, мы ходили зимой на зайца с его собакой Заливаем, бродили и осенью, высматривали тетеревиные кормежки, прислушивались к ложным токам. Были у него и черные суконные чучела тетеревов, сшитые еще дедом, с красными бровями и бусинками-глазками. Пару таких чернышей прибивают на березу повыше и устраивают шалаш.
Но, конечно, больше всего он любил охоту на глухаря.
— Приезжай весной, и я покажу тебе царскую охоту, пойдем на глухариный ток, никто этого места, кроме меня, не знает.
Ночной костер на краю глухого мохового болота, где в три часа ночи начнет токовать глухарь.
Где бы я ни была, как только начнутся эти светлые апрельские зори, появится первая вечерняя звезда на светлом еще небе или пролетит самолет — с тем особенным ровным, мощным, но далеким гулом (не такой, как в городе, — рев взлета или посадки), — я сразу душой там, на Ершовом болоте.
Он умел вскипятить чай почти на ходу, несколько веточек, рогатинка — и уже кипит котелок, готов крепкий чай, особенно необходимый, когда ты уже клюешь носом и еле бредешь.
Неутомимый ходок — за ним было трудно угнаться и в начале пути.
— Ты как осенний жеребенок, — говорил он.
— Почему?
— Я же тебе говорил!
— А я забыла!
— Осенью он сытый, ленивый и еле плетется за телегой.
Однажды, напившись чаю его приготовления, я показала прыть. Мы возвращались с глухариного тока. С нами была легкая на ногу Вакаринская барыня, утром по пути с Ершова болота мы ненадолго к ней зашли, и Владимир Федорович пригласил ее в гости:
— Пойдем, Лена, в Котлован, погостишь у нас, ветчины нашей попробуешь, Александра Васильевна тебе молока плеснет, домой принесешь. У тебя бидон есть?
И вот я, только что до этого засыпая на ходу, так приободрилась, что быстро припустила вперед и громко запела:
— По Дону гуляет!
Я орала на весь лес все громче и громче и шла все быстрее. Они остались далеко позади.
Я уже почти пропела длинную песню, когда он мне что-то прокричал.
Я не расслышала, но решила, что наддай, мол, еще и прибавила крику.
Наконец перед развилкой я остановилась, поджидая их.
— Ты не слышала, что я тебе кричал?
— Нет.
— Ведь за тобой медведь шел! Он меня увидел и свернул: вон туда!
Утка, тетерев и глухарь — вот что было в наших рюкзаках!
Бывало приезжала в Астафьево, останавливалась у своих и сразу бежала в Котлован к Владимиру Федоровичу.
Его уже нет в живых.
Шестого октября проясняться стало, я с печки подаю голос: «Первый день — золотая осень».
— Да, — отзывается тетя Нина, — вот в восемьдесят третьем году была золотая осень! Вино было такое. Картошку пахали и дровы пилили — вино было, шли ребята с удовольствием за бутылку. Теперь деньги не в моды.
Предстояло снова идти в Заселище.
Как еще может называться деревня, из которой даже за хлебом никто не выходит, а вокруг образовалось такое незаселище, что трудно представить.
— Как называется такое место, самое отдаленное, самое глухое, куда ни проехать ни пройти? — спрашивала я когда-то свою собеседницу в Заонежье, в деревне Тявзия.