О златоустом блатарерыдай, Россия!Какое время на дворе,таков мессия.
А над гробом стали мародерыИ несут почетный караул.
Звонок. Последний. В зале лампы,как мухи, облепили потолок.«Ваш выход». – Я уже у рампыи роль свою я знаю назубок.
Когда, захлебываясь ядом,последний выпад сделает Лаэрт,схвачусь за бок и рухну рядом,как будто это в самом деле смерть.
Нет! Я не дам себе поблажки.Эй вы, сегодня гибну я всерьез!В ответ хрустят конфетные бумажки,и кто-то прочищает нос.
А я срываю крест нательный,уже сколочен, знаю, крест иной.Душа моя скорбит смертельно,побудьте здесь и бодрствуйте со мной
хоть час, хотя бы до рассвета,ведь на миру и смерть красна…Но вас лишь запахи буфетасейчас могли бы вытряхнуть из сна.
Не надо ваших мне оваций,зрачки бы только не были пусты —но нет, до вас не докричаться,хоть глотку надрывай до хрипоты.
К кому я вышел? К торгашам и снобам,пришедшим поглазеть на блатаря.Не эти ли потом пойдут за гробоми пленочку поставят втихаря?
Не эти ли… Но вдруг качнулась люстра…Ну, видите: по рукоять в живот!Аплодисменты. «Вот оно, искусство».«Вставай, вставай, до свадьбы заживет».
Я остаюсь лежать на сцене,по полу растекается пятно.А в зале свет. Захлопали сиденья.От упырей в глазах темным-темно.
«Не эти залихватские частушки…»
Ржавая вывеска: Русь.
Не эти залихватские частушки,не наскоро беленые церквушкии не крикливый псевдорусский сказ,не кружева и хохломские ложки,не балалайки, тройки и матрешки,не сладкий сбитень и не кислый квас,
не эта вся развесистая клюква,где дух с успехом заменяет буква,как синтетический покров – траву,а колесо той брички бестолковой,которое, пока нелживо слово,всё катится и катится в Москву.
Рождественская открытка
Мой стародавний друг, пропащая душа,ужасно тороплюсь, чтоб опустить шестого —рукой уже подать до Рождества Христова.Отвык я от тебя, так долго не пиша.
Ну, что тебе сказать? Похвастать вроде нечем,все нынче не в ладу ни с миром, ни с собой,но как же сладостно, когда предмет инойвдруг голосом тебя окликнет человечьим.
Не только что писать – тут боязно дышать,и жутко и легко от этого соседства.…Свеча и зеркало… перед тобою детство…Родиться – умереть – воскреснуть – воскрешать
отныне и вовек, без суетного страха,приемля тишину и эту снеговерть,и мудрость обрести, и под ногами – твердь,как некогда обрел ученый сын Сираха.
О чудо, исцелить от полной слепоты!Как откровение, всего во всем согласность.Когда бы ощутил я здесь свою причастность,ее бы в тот же миг вдруг ощутил и ты,
мой тезка, мой двойник до рокового вздоха.И ты сейчас не спишь и держишься едва,мучительно ища такие же словаи в этом, как и я, преуспевая плохо.
Здесь и пейзаж точь-в-точь, хоть и зовется Йель.Как все повторено, как это все знакомо!Я мог бы здесь себя почувствовать как дома,когда бы так не пахла наша ель.
«Могу ли я…»
«Могу ли я…» – «Уехал он». – «Надолго?» – «Навсегда».И горло как петлей перехватило.Еще один уходит по дороге в никудаискать иное, лучшее светило.
Постойте, заклинаю вас, ну что вы, так нельзя!Среди вещей, пропущенных таможней,ни голосов, ни лиц, ни трав, ни воздуха, друзья,без этого уехать невозможно.
А сколько недодумано, недоговорено.Пока вы не разрубите канаты,одни у нас и нервы, и дыхание одно.Но вот уже на части все разъято,
и вот себе уж места не находишь ты с утра,какая навалилась вдруг усталость!И кажется, что ногу отхватили до бедра —нет вроде бы ноги, а боль осталась.
Наверное, все правильно, вам будет лучше там:
уютней, легкомысленней, вольготней.Что ж, не в обиде мы, уж как-нибудь придется намсамим отбиться здесь от «черной сотни».
Так значит, вы надумали? Ну что же, в добрый путь.Вот горсть земли – возьмите на прощанье.Пусть рядом кто-то бросил зло, чтоб побольней лягнуть,обидные слова при расставанье: