– Ивенн! Что с тобой? Кто-то обидел?
Девушка молча помотала головой и снова уткнулась в кадку, где была налита чистая вода. Но хозяйка не отступилась: когда та отложила только что помытый кувшин из-под молока, осторожно взяла её за плечи и, развернув к себе, посмотрела прямо в глаза. Ивенн испуганно моргнула и опустила ресницы.
– Что случилось?
– Они... хотели увезти меня с собой, – наконец выдавила девушка. – Один, что был с ними, не позволил...
Уна поджала губы, покачала головой. Да, здесь нравы такие, что некоторых лучше и не знать. Особенно за перевалом, в Халле, где добра не ищут. Трудно придётся девчонке, она к этому непривычная... Уна открыла деревянный сундучок, в котором хранились всякого рода ягоды и травы, выудила оттуда веточку остролиста и, мягко улыбнувшись, подала своей помощнице.
– Вот, возьми его. Это остролист. Говорят, он от людей недобрых хранит, от неосторожности чужой да и вовсе от всяких.
Ивенн бережно приняла веточку, поднесла её к глазам, прищурилась, разглядывая, и вдруг подняла голову, посмотрела на женщину. Что-то новое, необычное, доселе невиданное мелькнуло в её глазах – то ли изумление, то ли робкая радость.
– Я помню его! – прошептала Ивенн, коснувшись губами веточки и привязав её к тонкому льняному пояску. – Он был там!
– Где? – встревожилась Уна. Но особенного повода бояться не было: девушка радовалась этой веточке так, словно встретила старого знакомого.
– Он был там, на поляне, которая мне то и дело снится, – повторила она, и впервые за долгое время лёгкая, едва уловимая улыбка тронула её губы. – Я помню, точно помню... Рос вокруг поляны...
Однако тут же робкая улыбка исчезла, и Ивенн нахмурилась, задумчиво потёрла переносицу, словно пытаясь поймать что-то ускользающее, какую-то мысль...
– Что-нибудь ещё помнишь? – Уна взглянула на неё с надеждой, но та качнула головой и, смахнув со лба тёмные прядки, снова принялась за работу.
О случае в трактире Йоханну рассказывать ничего не стали: к чему лишний раз ворошить то, что пугает, напоминать об этом? Уна поначалу испугалась за их гостью, что она снова надолго закроется, замолчит, и тогда о её прошлом точно ничего нельзя будет узнать, но Ивенн держала себя так, словно ничего не произошло, даже улыбалась хозяевам и – Уна обратила внимание – нередко касалась пальцами тонкой веточки остролиста, на которой из-под изрезанных листочков выглядывали три алых ягодки.
Когда вечер опустился на маленький горный городок и последние посетители ушли или уехали, Йоханн закрыл трактир и решил пройтись по к северу по склону. В конце липня-месяца здесь цвело множество трав и деревьев, горный воздух мешался с тонкими ароматами растений, а ветер приносил откуда-то из-за перевала свежий речной запах. К удивлению супругов, Ивенн робко попросилась прогуляться с ним.
Они шли по неширокой горной тропинке, и лёгкий тёплый ветерок играл волосами, путался в длинной холщовой юбке, колыхал высокую траву и цветы. Длинные рваные облака тянулись к закату вслед за последними багряными лучами солнца. В воздухе сладко пахло чабрецом и шалфеем, вдалеке темнели неровные горные хребты. Йоханн молчал, глядя себе под ноги: после долгого дня, проведённого в шуме и разговорах, очень хотелось тишины, и Ивенн, очевидно, чувствовала его настроение, просто тихо шла следом, иногда восторженно оглядываясь на красивые картины, открывающиеся глазу с высота склонов перевала.
– Скажите, пожалуйста, – наконец окликнула она Йоханна несмело, – как называются эти места? В горах так красиво... Но я уверена, что никогда не была здесь ранее.