Витторио незаметно толкнул в бок Сильвестра, чтобы тот подтвердил слова светлейшего, и тот несколько раз кивнул: хоть и не понимал онхёна, знал, что лучше всего будет просто согласиться, когда того требуют. Иттрик побледнел. Отчего-то не подумал, что его просто запугивают. Страх за любимую девочку оказался сильнее страха за себя.
Неожиданно его с силой швырнули вперёд, вниз лицом. В рот набились влажные комья земли, и он, попытавшись приподняться, сплюнул, но тут же древко копья прижало к полу, ткнувшись между лопаток.
– Покорись наконец, щенок, покорись и делай то, что тебе говорят, иначе будет плохо, – спокойный голос Витторио Дени, всё такой же ледяной и бесстрастный, обжёг его и заставил непроизвольно сжаться от непонятного, необъяснимого ужаса. – Ты должен понимать, что мы не ограничимся одним тобой. Доберёмся до Кейне, – ты ведь оттуда пришёл? – и тогда уже несдобровать никому. Светлейший добр, великодушен и благосклонен даже к своим врагам, но не к тем, которые нарочно отказываются от его благосклонности. А ты сейчас можешь спасти всех – или же, наоборот, уничтожить. Ну что? – древко надавило на позвоночник сильнее, так, что в спине даже хрустнуло. – Ты будешь проводить свой ритуал?
– Нет, – тихо бросил Иттрик.
– Жаль, – Витторио убрал копьё и сделал знак Рамилю. – Подними его. Кажется, нам придётся научить его слушаться и исполнять приказы.
Юноша понимал, что в любой подобной ситуации уже давно перестал бы соображать или, наоборот, по обыкновению прикинулся сумасшедшим, но здесь такой выход был бы невозможен: его уже узнали как вполне вменяемого человека. Однако пока что разум оставался чистым, не затуманенным, сознание не грозило подвести, и он понимал, что даже если не выдержит и сломается, то не сможет провести ритуал, потому что боги не готовы сейчас ни о чём говорить. И тут же сам себя укорил за такие мысли: держаться надо до последнего, пока есть возможность дышать.
На запястьях с глухим щелчком закрылись цепи, руки вывернулись в неестественном положении. Иттрик не мог пошевелиться, зато Витторио получил полную свободу в своих действиях. Остриё клинка упёрлось в шею и слегка надавило.
– Если сам не хочешь подчиняться нам, то огонь и вода сумеют тебя заставить, – бросил он. – Подумай ещё раз. Согласишься – мы оставим тебя в покое, может быть, даже отпустим. Милость светлейшего не знает границ... А не согласишься – умрёшь здесь. Никто не станет хоронить тебя по обычаю, никто не вспомнит о тебе, не вложит в твою руку медную монету, чтобы ты мог заплатить за переход. И люди долго ещё будут плеваться, слыша твоё имя, – асикрит подошёл так близко, что стало слышно даже его частое, тяжёлое дыхание. – Твой выбор. Я всего лишь готов принять любое твоё решение.
Иттрик молчал. Он давно понял, что всякое слово будет против него. Остриём клинка Витторио поддел его подбородок и медленно, пристально глядя парню в глаза, провел тонкую черту вдоль шеи. Кровь на растрепанных светлых волосах казалась грязью. На батистовой рубашке, некогда белой – капельками рябины. Две черты, одна за другой, вспыхнули алым на бледной коже мальчишки. Но он по-прежнему молчал.
Видя это, советник приказал раскалить клинок и одним движением сорвал с него рубашку. Светящееся лезвие коснулось обнаженной груди. Опаляло, царапало, выжигая до крови, спускалось ниже и ниже, вычерчивая кровавые параллели. Иттрик задыхался от боли, но молча терпел. Терпел, когда тем же раскаленным клинком ударили по лицу наотмашь. В глазах потемнело, тонкая струйка крови сползла с губ к подбородку… Со смертью Ивенн не могло сравниться ничто. Потерять ее во второй раз было выше его сил, и он отказался от себя: умереть сейчас ему было не страшно. Страшно было то, что ее больше нет. А он не успел сказать ей самого главного. Понимание невольного предательства ранило куда больнее.
Он больше не мог доверять людям. Просто пропала эта вера в добро, которую когда-то подарила Ивенн. И там, где раньше было это чувство, осталась пустота, разорванная остриëм раскалëнного клинка.
Его одежда потемнела от крови, слипшиеся и спутанные волосы упали на лицо. Голоса асикрита, правителя и их сподручного словно сквозь туман доносились до него: имперскую речь он понимал хорошо, но сейчас не мог даже уловить значения знакомых слов. Да и зачем? Разве важны слова, когда жизни в сердце больше нет?
В подземелье, только недавно таком сыром и холодном, теперь было жарко от огня и боли, разрывающей всë изнутри, тупой, ноющей, медленной. Вместе с кровью уходили и силы – неторопливо, по каплям, словно издеваясь. Иттрик стойко стерпел всё, на что были способны имперские палачи, только один раз, не выдержав, глухо застонал: когда раскалённый нож с резким ударом вошёл в плечо чуть ниже ключицы и неспешно повернулся. По руке потекли струйки крови, земля пошатнулась под ногами. «Хоть бы потерять сознание» – пронеслась последняя мысль, прежде чем боги смилостивились над ним.