– Не хотела вам мешать, – девушка смущённо опустила глаза и села напротив. – Вы чудесно играете. Вот, заслушалась...
– Спасибо, – правитель убрал флейту в продолговатую коробочку, обтянутую чёрной кожей, и сцепил руки замком. Он выглядел совсем по-домашнему: волосы не приглажены и растрёпаны, в суровых, будто бы отстранённых чертах как никогда заметна усталость. Сам он сидел в просторной холщовой рубахе чёрного цвета и таких же штанах, без обуви, только кожаная крага на левой руке оставалась на своём неизменном месте. – Но, думаю, ты не просто так оказалась здесь, к тому же так поздно, – он бросил мимолётный взгляд в окно, за которым было видно, как морозная ночь, расшитая крупными колючими звёздами, опустилась на заснеженный Вендан.
– Да, милорд, – Ивенн смутилась ещё больше и, по своему обыкновению, начала вертеть в пальцах прядь волос. Короткая стрижка оказалась гораздо более удобной и безопасной: волосы не путались, не цеплялись за тетиву, не было нужды укладывать их в причёску, да и в бою, пускай даже тренировочном, у противника в разы уменьшались шансы схватить за эти самые волосы. – Простите моё любопытство. Вы обещали рассказать о своей жизни, власти...
– И всё-таки это история не из самых добрых, – вздохнул лорд Мансфилд. Очевидно, рассказывать ему всё-таки не очень хотелось, потому что по лицу его, и без того суровому, промелькнула задумчивая тень. – Неудачи и падения сделали меня таким, какой я сейчас. Наверно, это звучит как хвастовство, но у меня не было лучшего учителя и наставника, чем сама жизнь.
Представь себе два маленьких, слабых сгустка магии, которые мечутся между мирами и не знают, в каком остаться, куда упасть. Это были мы с братом. Чтобы стать людьми, проще говоря, войти в чьё-то тело, нужно было для начала его найти. Мы долго ждали, искали, скитались, и, наконец, судьба распорядилась по-своему, подарив нам простое совпадение: в одной семье умерли двое детей от какой-то болезни, и мы, поменявшись с ними местами, остались в чужой семье, которая должна была стать нам родной. Мои приёмные родители... Стоит мне закрыть глаза и подумать о них, как их образы встают перед глазами. Отец, его звали Асгейр Мансфилд, был уже достаточно немолод. Я помню его лицо до сих пор: он был всегда строг и суров со всеми, но добр к нам с братом. Не могу сказать точно, в чём выражалась эта доброта... Он нередко играл с нами, подолгу разговаривал, рассказывал обо всём, думая, что мы понимаем. Когда мы были совсем малышами, он укачивал нас на руках, а потом, когда немного подросли, – учил держаться в седле и обращаться с оружием.
В жизни Асгейра ничего необычного не было. Он вырос в семье воина и после того, как ему минул семнадцатый солнцеворот, тоже пошёл на службу в гарнизон. Почти девять зим служил в личной охране конунга Торейда, сначала – в числе младших ратников, потом был десятником, сотником и, наконец, комендантом крепости, вот как, к примеру, Уилфред сейчас. Но об этом позже: когда судьба свела его с нашей приёмной матерью, Мэйгрид, он был предводителем десятка конных воинов. Но в их истории нет ничего необычного: юную дочку лекаря из крепости, девчонку всего пятнадцати вёсен от роду, отдали за парня, который был едва ли не вдвое старше неё. Между ними была достаточно немалая разница в возрасте – одиннадцать солнцеворотов. Асгейр числился на хорошем счету, деньги и уважение у него водились, а что ещё нужно? Ни о какой любви тут речи и не шло, но кто бы мог подумать, что чувства вспыхнут почти с самого первого взгляда, с первого слова? Да, разумеется, так бывает, и я думаю, что это правильно. Они полюбили не благодаря, а вопреки. Каждый сам кузнец собственного счастья, и я с уверенностью скажу, что они были счастливы.
Да… Отец безумно любил маму. Я не могу даже объяснить, какой была эта любовь: трепетной, нежной, всеобъемлющей и совершенно безграничной. Они растворялись друг в друге, когда отец был дома, и всегда тяжело прощались, когда ему предстояла долгая дальняя поездка по долгу службы.
И мама любила отца той тихой и нежной любовью, которая, говорят, способна отогреть даже самое чёрствое и замёрзшее сердце. Такая любовь утешает, успокаивает, исцеляет израненную душу. И отец видел в маме не внешнюю красоту – а она, стоит сказать, была очень хороша, – а тот свет, который оживляет человека изнутри. Сколько солнцеворотов минуло, а я помню всё: её прохладные ласковые руки, которые перебирали мои непослушные и вечно спутанные пряди, светлые серые глаза, полные невысказанной нежности, всегда устало смотревшие с лёгким укором. У неё были длинные русые волосы и золотистые веснушки – подарок первых лучей солнца. Помню, отец, кружась с нею по комнате, целовал и гладил эти веснушки, говоря, что они самые красивые на свете.