– Тебе сюда, – Уилфред указал Иттрику в сторону одной двери, а сам пошёл дальше и бросил ему, уже у лестницы: – Я пойду в Восточную башню, если что, обратись к Альвису. Это тот, что с тобой в паре ехал в горах.
Иттрик поблагодарил его. Уилфред, всё так же насвистывая, почти бегом направился к выходу из крепости, а он сам постучался. Дверь была невысокая, едва ли выше его роста, он уже прикинул, что придётся всякий раз нагибаться. Наконец из-за двери послышались шаркающие шаги, она отворилась, из комнат резко пахнуло сушёными травами, старой бумагой и воском. Иттрик чихнул с непривычки.
– Хворый, что ль? – из-за дверного косяка выглянул рыжебородый, с колючими, глубоко посаженными глазами старик в рубахе и тёмно-зелёном блио без рукавов. Юноша коротко поклонился ему.
– Нет, мастер Ларсен, я к вам в помощники. Лорд Эйнар сказал, что можно поговорить с вами.
– А что, на что-то способен? – недоверчиво прищурился старик. – Милорд ещё никого мне в помощники не давал.
– Дайте клинок, – вдруг попросил Иттрик. Ларсен нахмурился, ещё не понимая, для чего ему это, но клинок дал. Юноша вдруг точным, быстрым движением полоснул лезвием по напряжённой ладони. Тонкая струйка крови поползла к запястью.
– Что творишь, парень? – изумлённо прошептал старший целитель. Иттрик, ничего не отвечая, снял повязку с правой руки и накрыл одной ладонью другую. Их охватило лёгкое золотистое свечение, а когда оно рассеялось, мастер Ларсен не без удивления заметил, что на его левой ладони не осталось даже шрама, даже крохотной царапины.
– Ну... Коли так, проходи давай, не топчись на пороге, – буркнул Ларсен, пропуская его. Иттрик чуть нагнулся, вошёл. Гарнизонный лазарет оказался намного светлее и больше, чем он предполагал, просто из галереи так казалось. Правда, все комнаты явно нуждались в уборке: тусклое зимнее солнце падало косыми лучами из широкого окна, и тучи пылинок кружились в бликах. Пыль лежала на книгах, на свитках, пол был грязным, под столом была свалена куча каких-то тряпок. По углам висели рваные клочья паутины, с потолка тянулись связки сушёных трав, окно казалось мутным, на гладкой деревянной поверхности стола отпечатались следы от растаявшего воска.
– Я как раз прибирался тут, поможешь заодно, – мастер Ларсен сунул юноше в руки стопку тяжёлых и пыльных книг и исчез где-то в задней комнате.
– Ну и помойка, – задумчиво протянул Иттрик, оглядевшись повнимательнее.
Хорошо, что старший целитель этого не слышал.
* * *
Подземелье Восточной башни в замке вполне справедливо считалось самым холодным и тёмным местом. Оно располагалось ниже подземного хода на целый пол, а то и ещё больше. Туда не проникал ни один луч солнца, и летом, и поздней осенью там стояла вечная сырость, темнота, мрак и холод. Весёлый настрой Уилфреда как ветром сдуло, стоило ему спуститься по боковой лестнице из перехода.
Кое-где в стены были вделаны тяжёлые медные канделябры, и в них зловеще горели факелы и большие витые свечи. Под ноги легла собственная тень, искажённая и несоразмерно вытянутая. Уилфред подошёл поближе к стене, чтобы она была не столь заметна, и ускорил шаг: всё-таки уже в самой галерее было мерзко и неуютно.
Куда идти, он хорошо знал, был здесь ещё ночью, до рассвета. Правителю доложили позже, но тем не менее со всеми подробностями, и теперь у Эйнара в распоряжении было достаточно времени на разговоры. Уилфред добрался до невысокой двери в конце длинного прямого коридора, вошёл в небольшую каморку с земляным потолком и стенами.
– Прекрасно, – Эйнар мельком взглянул в его сторону и снова обратился к своему собеседнику, хотя беседой это трудно было назвать. – Вот человек, который может доказать тебе всю правдивость моих слов.
На полу, привалившись к холодной и немного влажной стене, сидел Хольд. Мало что осталось от его давешнего горделивого выражения лица, от его смелости и запала, с которыми он бросал в лицо правителю обвинения. Он не мог подняться: Тьма удерживала его от движений вообще, руки были скручены за спиной. Он не позволил справиться с собой без борьбы – об этом говорили синяки и ссадины на лице, потрёпанная и кое-где порванная одежда. Эйнар смотрел даже не на него, а куда-то мимо, в сторону, будто с нарочитым равнодушием.